— Послушайте, Кирилл, — не выдержала Ия. — Или вы просто дразните всех оригинальностью своих суждений, или вы страшный человек.

— Всех, кто не стеснялся говорить человечеству правду, предавали анафеме, — ответил Кирилл небрежно. — А некоторых даже жгли на кострах. Но правда от этого не переставала быть правдой.

— Мне думается, что дело обстоит совсем иначе, — не сдавалась Ия. — Любовь не убила энергию человечества, а породила и порождает ее. Без любви не было бы литературы, музыки, живописи, скульптуры, не было бы искусств и вообще не было бы духовных богатств, какими мы располагаем.

— Вот вы и убили себя этим высказыванием, богиня! — обрадованно воскликнул Кирилл. — В своей пламенной речи вы не назвали ничего, что двигало бы прогресс. Искусство, литература! Это же словесность, болтовня, мазня. Это нематериально. Вот-вот, так мысль человеческая и пошла уходить в этот суетный песок. Все это порождено чувствами, а не мыслью. Не любовь Ньютона к какой-то тогдашней красотке дала нам за кон всемирного тяготения, а его мысль, трезвая мысль. Не любовь дала нам представление о строении Вселенной, а мысль, мысль Галилео Галилея. Не любовь, не эти воздыхания дали нам возможность влезть в атом, вырваться за пределы земного притяжения, а мысль, мысль, мысль. Ваши «духовные богатства» — только помеха на пути человека к прогрессу. Недаром, когда Гитлер задумал до зубов вооружить свою Германию, он прежде всего сжег книги, и прежде всего про любовь. Солдату нужна не любовь, а…

— Публичный дом! — сказал вдруг Шурик со злостью.

Кирилл усмехнулся, взглянув на него.

— Устами младенцев глаголет истина. Браво, мой мальчик!

Нарочитой оригинальностью своих суждений Кирилл раздражал не только Ию и не только своего сослуживца Шурика, но и других. Они, правда, переглядываясь и пожимая плечами, молчали. И неведомо, до какого напряжения дошло бы дело, если бы не явилась наконец-то Порция Браун. Она мило улыбалась, видя, сколько молодых мужчин обратило на нее заинтересованные взоры. Она не зря оделась так легко и открыто в короткую юбчонку выше колен, в невесомую блузку без рукавов, не сковав себя никакими поясами и прочими невыносимыми летом оковами туалета.

— Я виновата, — сказала она. — Я надеюсь, меня простят. О, госпожа Ия! — Она протянула руку. — Как приятно!.. — Но рукопожатие ее было вялым. Именно Ия, эта красивая девушка, была свидетельницей то го, как с ней обошелся Булатов. Да, неприятно. Но что поделаешь…

Ей налили виски, она выпила, раскраснелась.

— У вас есть магнитофон? Да? Я принесла новые записи. Самые последние. — Она вынула из сумочки две бобины магнитофонной пленки. — Кто умеет, может потом завести.