– Если варить крепкий – пять. – Может быть, оттого, что мы находились в столь необычном месте – между мойкой и унитазом, – я испытывал странное волнение; все, что было вокруг, исчезло, как в детстве, когда, играя в прятки, залезешь в шкаф. – Мне не нравится, как он к тебе относится. Слишком уж он деспотичен.

– Он болен, ничего не поделаешь.

– Болен? Чем же?

– Раком…

Точно перелистывая назад страницы недочитанной книги, я попытался восстановить в памяти свое впечатление от зазывалы.

– Раком, говоришь? Каким?

– Спинного мозга. Лучше бы я вам не говорила. Один из видов лейкемии. Только пусть это останется между нами. Он сам еще не знает об этом.

– И тяжелая форма?

– Разве можно говорить о тяжелой или легкой форме, когда речь идет о раке? Ему жить осталось всего полгода.

– Послушай, только скажи правду… в каких вы с ним отношениях?

– Мне бы не хотелось этого касаться.

– Почему он зовет тебя «девочка»?

– Наверное, хочет, чтобы посторонние терялись в догадках, какие между нами отношения.

– Ловля форели на живца?

– Пожалуй.

– Но ведь обычно, когда речь идет о раке, диагноз сообщают только близким родственникам.

Мы испытывали взаимное раздражение, будто, играя в прятки, в шкаф залезли разом два малосимпатичных друг другу человека. Вместо ответа женщина показала рукой вверх. Опершись локтями о парапет мостика, зазывала и продавец насекомых, жуя рыбу, смотрели на нас.

– Кофе будем пить здесь.

– Спускаемся. – Продавец, уперев руки в бока, потянулся. – Это и времени меньше займет, и посуду убрать легче.

– Все-таки давайте попьем наверху, – замахал руками зазывала и, обойдя опору, сбежал по лестнице. – Мне нужно кое-куда, терпежу нет.