Молва вновь и вновь твердила, будто Роберт, Скиталец, если казалось ему, что никто не слышит его и земных очевидцев тоже нет, громко пел. Глубокой ночью или когда колеса поезда катили по рельсам, он-де, раскинув руки, стоял в открытых дверях вагона и пел. Слова и мелодия вроде как рождались прямо в эту минуту, сердце вскипало, перехлестывало через край. Быть может, из него изливалась песнь готовой к смерти жизненной силы, непрерывности бытия, на мгновенье, на один вздох освобожденной от покрова Майи.

В горной долине, где рельсы кончились, он сделал привал, а прежде чем поезд опять отправился вниз по склону, его видели на маленьком кладбище одной из окрестных деревень. На обросших травой и луговыми цветами надгробиях стояли имена некогда погибших альпинистов. Родился – умер. Вот там-то, в стороне от более-менее ухоженных участков, он и нашел могилу Анны. Сел наземь, провел ладонью по пышному клеверу. А после, вбирая взглядом ясность далеких горных вершин, снова и снова пересыпал сквозь пальцы рыхлый, чуть комковатый песок.

– Она была нездешняя, – услыхал Скиталец голос старушки, которая долго за ним наблюдала. Когда он поднял взгляд, она перекрестилась.

– Да ее здесь и нет, – мягко сказал он. Но старуха в платке была уже далеко и не слышала.

Он медленно шагал под гору по луговой тропке, что змеилась в деревню, на станцию. На склонах плясали туманы. Забрасывали свои невесомые сети, будто желая поймать его. В невысоких, по колено, зарослях что-то шуршало. Он замер на ходу и в шелестящих порывах ветра услыхал глухой речитатив далекого голоса. Облака пеной вскипали над пиками противоположного горного кряжа.

– Кто слышит напев туманной женщины, – сказала старушка, поджидавшая его на распутье возле деревни, – того она заберет.

– Я знаю, – сказал он и с улыбкой несколько раз взмахнул в воздухе перчатками. Мысли сивиллы, к которым он приобщился в своем жизненном странствии, наполняли не только его существо, он чувствовал, что тайна ее ве́дома уже не ему одному. Большими шагами он устремился дальше вниз по дороге, а когда добрался до станции, заполыхали первые молнии. Из дверей вагона он видел вечные знаки стихий.

Когда поезд тронулся, он еще раз высунулся наружу и крикнул на прощание:

– Реальность – вот величайшее чудо!

С гор, где еще громыхали раскаты ненастья, поезд выехал в неглубокую котловину. Тут и там грузили древесину, штучный товар, скот. Потом тут и там частями выгружали, штабеля товаров высились в больших бетонных пакгаузах, краны поднимали груз, пар с шипением вырывался из машин. На станциях манили пестрые плакаты. Люди бранились, люди шутили. Теперь перевозки не прекращались и ночью.