Этот напор глухой и праведной ненависти почувствовали сидящие на сцене.

«А вдруг сейчас бросятся скопом, растерзают, сомнут!.. — поежился Габэ. — А милиции в зале не видно. Что ли, нету тут? Безобразие, куда же милиция смотрит — ее дело следить за порядком…»

Сашик исподлобья поглядывал в ту сторону, где сидел, нахохлясь, его отец Петр Максимович. Софья Степановна не пришла: ей казалось, что она умрет на месте, если доведется присутствовать при таком позоре… Ведь ее в городе многие знают и, значит, они будут вправе бросить на нее осуждающий или насмешливый взгляд.

Слова старого солдата: «Изранен я и на финской, и на Отечественной… Что же вы, скоты, делаете?» — эти слова ножом острым вонзились в сердце Юра. У него в глазах потемнело, когда подумал, что и он мог быть там… И все его собственное житье-бытье в один миг, как утопающему, представилось с предельной ясностью. Тоска захлестнула душу.

— Нынче вся молодежь одинакова! Ничего в них нету, кроме жестокости! — выкрикнула вдруг какая-то женщина из глубины рядов. Это восклицание всполошило и как будто поделило зал надвое. Одни поддерживали: верно, мол, так оно и есть. Другие же яростно не соглашались, спорили, приводили доводы…

— Товарищи… — Гена Игнатов напряг голос, поняв, что страсти опасно накаляются. — Товарищи, я думаю, что пришла пора выслушать, что могут сказать о себе и в свое оправдание — либо в покаяние — виновники этого, если можно так выразиться, торжества…

Встал Юр. Щеки его пылали горячечным румянцем. Потоптавшись на месте, он неожиданно направился к трибуне, стоявшей сбоку сцены, чем весьма удивил и своих дружков, и людей, сидящих в зале.

— Прошу извинить, если рассказ мой будет чуть длинноват, — начал он вздрагивающим голосом. — Я долго готовился к этому дню, и поэтому накатал целую речь…

— Ре-ечь? — вырвалось у Эли, и это восклицание оплеснуло улыбками многие лица.

— Да вот, речь, — ответил Юр, обращаясь непосредственно к ней. — И я ее сейчас прочитаю, если мне позволят.

— Ну, давай-давай!

— Поглядим, какой из тебя сочинитель!

Юр раскрыл тетрадку:

— Граждане-товарищи, после обвинительных речей, которые вы прослушали с таким вниманием… ну, это я заранее написал, так что извините… в ваших сердцах, конечно, забурлило справедливое негодование… — Он запнулся, чувствуя сам, как напыщенно и чуждо звучат сейчас, при честном народе, эти слова, которые казались ему столь уместными и впечатляющими, когда он их лепил в тетрадке одно к другому.

— Мы очень виноваты… — продолжил он тихо, уже не заглядывая в написанное, а от себя, от души, искренне и горько. — Наверное, мы заслуживаем тяжелого наказания, но если вы учтете, что мы сами сознаем… И еще я хочу предостеречь своих сверстников, чтобы жизнь их не пошла наперекосяк, как моя… Но и взрослых я тоже прошу, чтобы они были чутки к ребятам, у которых детство складывалось трудно, как у меня…