О Габэ говорила секретарь комитета комсомола стройки — подвижная, как трясогузка, полнокровная девушка:

— Мы и прежде замечали за ним всякое, — сыпала она, — поэтому решили заняться индивидуальным воспитанием. Прикрепили для шефства над ним Людмилу Туисову, активистку, лучшего штукатура. Но товарищ Туисова, видимо, к поручению комсомола отнеслась формально, на своего подопечного не сумела воздействовать… за это понесет наказание!

— Кто понесет наказание? — спросил Гена Игнатов.

— Как — кто? Туисова, конечно! А вместо нее назначим нового шефа…

В зале рассмеялись.

— Да как же одна девушка, хоть бы и активистка, может перевоспитать такого охламона?! — опять вскочил Мусанов. — Вы соображаете, что говорите? Такого охламона всем коллективом обрабатывать, точить ежедневно — и то неизвестно, что выточишь… А вы взвалили на одну несчастную девчушку!

Выступила пожилая школьная учительница, у которой занимался Сашик. Но почему-то она предпочла говорить не столько о своем непутевом ученике, сколько о его почтенной мамаше:

— Мне никак, ну, никак не верится, что на этой скамье сидит сын Софьи Степановны Пунеговой! Она член родительского комитета, постоянно поддерживает связь со школой… Что же теперь нам, педагогам, остается думать? Если даже в такой семье, как Пунеговы, воспитание не достигает цели… Что же тогда говорить о родителях, подобных родителям Габэ?.. Значит, одна только школа обязана заниматься этим? Но мы не в силах, мы не можем уследить, чем занимаются наши ученики, выйдя за школьный порог…

Валерий, слушая всю эту тягомотину, посматривал опасливо на отца. Кызродев сидел в зале, понурив голову, широкие плечи его сникли.

«Сейчас заставят отчитываться отца… — от этой мысли кровь холодела в жилах. — А что он может сказать? Да и нельзя ему говорить, появляться перед людьми в таком жалком виде… Уж лучше я сам скажу! Надо брать весь позор на себя — ничего, выдержу, — лишь бы отвести удар от него, обезопасить его карьеру, а он отблагодарить сумеет…»

Валерий попросил слова.

— Простите нас, если это возможно… — Губы дрожали, но выговаривали слова достаточно четко. — Мы начали с озорства, с мальчишества, и вот до чего докатились. Только сейчас я понял, перед какой бездной нас остановили… бездной, откуда уже не выбраться…

В эту минуту, подстегнутый ражем покаянья, Валерий даже сам верил, что теперь его жизнь повернется круто, станет другой — праведной и чистой.

— Верьте не верьте, а я сейчас будто прошел через чистилище. И вышел новым человеком. Вовек не забуду этого дня… И всем вам спасибо за это…