Мы шли по живописному распадку, вдоль петляющей по нему неширокой быстрой речки. Вплотную к воде подступал лес — пихта, ель вперемежку с ольхой и ивой, попадался и клен. Природа только раскрывалась после долгой зимы. Разнотравье еще не вымахало в полный свой двухметровый рост, на лианах едва проклюнулись светло-зеленые листочки, да и бамбук дремал в ожидании тепла и солнца. Весна — самое подходящее время для нашего похода. Это мне еще Семен присоветовал, хотя и не верил, чудак, в мою удачливость.

Идти было легко. Лесная подстилка уже основательно подсохла и мягко пружинила под ногой. То и дело мы натыкались на следы прежней жизни. По основательно прогнившим и разрушенным временем мосткам и кладям тропа часто прыгала с одного берега на другой. Это были те самые мостки и клади, о которых тоже упоминал Кочуганов.

Взошло солнце, и распадок сразу заиграл, засветился весь, пронизанный мягким светом молодой листвы, сиянием воды на речных перекатах, жемчужной нависью росы на папоротниках и молодом бамбуковом подлеске. И лес сразу ожил, заговорил голосами птиц, журчанием воды, всплесками играющей форели. Приободрилась, повеселела и моя команда.

— Если вся дорога такая, то можно и за день кинуть эти двадцать километров. Верно, товарищ лейтенант? — бодро подал голос Дамин.

— Разбежался, — скептически заметил Макаренко, делая топором очередную зарубку на дереве. — Это токо цветочки…

Беседин молчал, должно быть, целиком занятый своими мыслями о доме, от которых ему и в походе, пожалуй, не освободиться.

Я же не очень обращал внимание на разговоры по той простой причине, что весь пребывал в приподнято-счастливом состоянии, когда все вдруг на редкость кажется удачным, а предстоящее исполнено значительности и тайны. И в отличие от Дамина, честно говоря, мне бы не хотелось, чтобы все закончилось так быстро…

При очередном крутом извороте тропа вдруг уперлась в огромный, метра три в диаметре, замшелый валун. На южной его стороне, поросшей густой щеткой мха, на уровне человеческого роста мы увидели какую-то надпись, словно тиснутую на зеленом плюше, напоминающую старорусскую азбучную вязь. Над нею торчал проржавевший православный крест с косой поперечиной, а ниже — маленькая стрелка, указывающая, должно быть, направление тропы.

Несколько минут мы молча рассматривали эти знаки из седых глубин времени. Как знать, может, именно здесь сложил когда-то голову русский матрос со шлюпа «Диана» адмирала Головнина, ночью по-разбойничьи плененный японцами? Или того раньше, еще во времена Петра, вознеслась к небу широкая и вольная душа якутского казака из отряда атамана Козыревского, первооткрывателя этих дальних, полуденных земель?..