— От них, что ли?

Евлампьев взял телеграмму и распечатал.

Телеграмма была от Черногрязова.

Видимо, он припозднился с открыткой и решил, чтобы поздравление пришло вовремя, раскошелиться на телеграф.

— М-да,— сказала Маша, выслушав текст. — Хорошо. Но где же Галя-то с Федором?..

Евлампьев потерянно пожал плечами.

— Ничего не понимаю. Ну да что ж делать…

— Давай ждать.

У Ермолая с Виссарионом закончилась партия, загремели сгребаемые внутрь доски шахматы, Ермолай говорил что-то победно-ликующее, Виссарион, похмыкивая, отнекивался…

Они вышли в коридор. — А что, не теть Галя? — как полминуты назад

Евлампьев, только вслух, удивился Ермолай, увидев Евлампьсва с Машей в прихожей одних.

— Телеграмма, — показал Евлампьев бланк. — От Черногрязова Михаила, из Запорожья, помнишь?

— А, понятно! — сказал Ермолай. — А мы туг говорим: вот как раз партию кончили. Выйдем покурим? — позвал он Виссариона.

— Давай, — согласился тот.

Они стали надевать пальто, чтобы не холодно было стоять на лестничной площадке, а Маша и Евлампьев вслед за ней пошли из прихожей в глубь квартиры.

Из комнаты вырывался голос комментатора. Архипов потерял шайбу, ее перехватил Ломунков, у Ломункова ее отобрал Косицын и передал Неверову… Евлампьев потоптался у порога, но внутри теперь, после этого звонка, была какая-то раздрызганность — совершенно неинтересен стал матч, нисколько не влек к себе, что есть, что нет его, и он шагнул за Машей на кухню.

Маша стояла у батареи, положив на нее руку.

— Ну, что-то совсем холоднющая стала! — с возмущением сказала она.Так и замерзнуть можно!..

Евлампьев тоже потрогал.

Батарея была не холодная — теплая, но едва-едва теплая, такой она бывала обычно где-нибудь в конце осени, когда холода только подступали, и для той температуры, что стояла сейчас на улице, это, пожалуй, и в самом деле равнялось холодной.