— Слушай, — сказал Евлампьев, вспоминая девушку, принесшую телеграмму. — Неужели действительно сорок восемь?!

— Да что-то она, — хмыкнула Маша, тоже, видимо, вспомнив девушку, — добавила, по-моему. Приврала, наверно…

— А ну-ка вот проверим вот… — У Евлампьева загорелось. Он достал из буфета нож, которым обычно скоблил паледь, взял с сушилки тряпочку смести с подоконвика после снежное крошево и, подняв шпингалет, растворил раму. Сразу ударило холодом — широкой, мощной волной. Маша, запахнувшись в кофту, быстро отошла от окна подальше, и он, нажимая на полотно ножа с тупой стороны большими пальцами, принялся скоблить. Место, в котором нужно было скоблить, выделялось на мохнатой искристой наледи продолговато-овальной лункой. Нож взвизгнул о стекло, раз, еще раз, и Евлампьев отложил его. приблизился к стеклу, дохнул на лунку и потер пальцем, дохнул — потер, дохнул — потер, и стекло блеснуло влажной черной голизной. Теперь он наклонился к лунке глазами. Света падало через нее немного, и видно было плохо, но он присмотрелся и увидел. Термометр показывал пятьдесят.

— Сколько? — не поверила Маша, когда он, торопясь, смел наскобленный снег в ладонь и захлопнул створку. — Пятьдесят?! Да я такой с сорокового не помню!

— Что ж что не помнишь… — Евлампьева передернуло от прокатившегося по телу озноба — нахолодился от окна. — Не было, не было — и вот снова завернуло.

— Да-а… — протянула Маша. — Пятьдесят’.. Страшно подумать. — И спросила: — Ну так что, как думаешь, могли они выйти, увидеть, что такой морозище, — и обратно?

Евлампьев примерил на себя: ну, вышли бы они с Машей, увидели, и что, вернулись бы? Да нет, в лучшем случае вернулись бы лишь потеплее одеться.

— Нет,— сказал он, — не может быть, чтобы обратно. Да и позвонили бы уж в таком случае… Пойду я к ребятам выйду, а? — просительно посмотрел он на Машу.

— Пойди, — согласилась она. — Пальто не забудь только. И шапку. Холодно на лестничной.

Евлампьев надел пальто, надел шапку, взялся уже за ручку двери, чтобы открыть ее, и не открыл, замер.

Ермолай с Виссарионом, выходя на площадку, зажали язычок замка, чтобы дверь не захлопнулась, она неплотно прилегала к косяку и прноткрылась, они стояли совсем близко от нее, может быть, прямо рядом, и Евлампьев с отчетливой ясностью услышал их разговор. И был этот разговор о таком, что рука его, взявшись за ручку, замерла сама собой.

— Ну, а чего же не хочешь, ты мне хоть объясни, чтоб я понял! — говорил Виссарнон.

— Да не имеет смысла!

— Почему не имеет смысла? Конечно, гарантировать я тебе ничего не могу, но поговорить-то… А с замдекана твоего факультета новым я прекрасно знаком.