О, в то воскресенье ничего особенного с Педро не случилось. Вечером он приплелся домой с головой, набитой удивительными образами, и, ужиная, почти не слышал привычного домашнего шума вокруг.

Жаба сидела среди камней, мерцая глазами-самоцветами и, возможно, предаваясь воспоминаниям. Не знаю, готовы ли вы согласиться, что жаба может иметь воспоминания. Однако не знаю я также, готовы ли вы согласиться, что когда-то в Америке существовало колдовство. Это слово не кажется разумным, когда думаешь о Питсбурге, о его метро и кинотеатрах, но черная магия зародилась не в Питсбурге и даже не в Салеме. Она берет свое начало в темных оливковых рощах Древней Греции, в затянутых туманами лесах старой Британии и среди каменных дольменов Уэльса. Поймите, я хочу лишь сказать, что жаба сидела там, под камнями, а Педро в это время растянулся на своей жесткой постели и, устраиваясь, словно кот, готовился отойти ко сну.

На этот раз постель начала вращаться почти сразу же, унося его во тьму. Отчасти он ожидал этого. Теперь он уже не пытался задерживать дыхание под водой, а просто расслабился, медленно погружаясь и дожидаясь, пока глаза привыкнут к зеленоватой тьме. Хотя на самом деле это, конечно, была не тьма. Там присутствовали краски и цвет. Если бы не ощущение скользящей по коже воды, Педро вполне мог бы представить себя в небе, среди пролетающих мимо метеоров и комет. Однако здесь его окружало то, что могло быть только в море, и притом в южном море, и все это двигалось и светилось во тьме.

Вначале он видел крошечное светящееся пятнышко, похожее на звезду. Оно могло быть рядом с его щекой или на расстоянии мили – разве разберешь в этой бескрайней, лишенной ориентиров, лишь слегка зеленоватой пустоте? Оно могло приблизиться и превратиться в лучезарное оранжево-пурпурное солнце, а могло в последний момент свернуть в сторону. Еще здесь были извилистые огненные ленты, складывающиеся в яркие узоры, и стайки крошечных рыбок, вспыхивающих, словно звезды. Далеко внизу, в глубине, цвета выглядели бледнее, и как-то раз там медленно проплыло что-то огромное, как будто само дно вдруг решило тронуться в путь. Педро долго смотрел, полный благоговения, а потом устремился наверх.

Под тонким серпиком новой луны колыхалось залитое серебром море. За спиной Педро громоздился молчаливый остров, а в лагуне маячил на якоре силуэт быстроходного судна, американского клипера, его бушприт сновал вверх-вниз, указывая то в море, то в небо. Судно покачивалось на волнах, и Педро, двигаясь в том же ритме, наслаждался тем, что одно море обнимает и его, и обожаемый им корабль. Педро понимал корабли и любил их, а этот корабль был воплощением мечты. Больше всего на свете Педро хотел увидеть его на ходу, с наполненными ветром белыми парусами и пенистым следом за кормой.