— Кто такой? — спросил Огородников, забыв на какое-то время об остальных задержанных. — По-русски говоришь?

Человек улыбнулся чуть приметно и, потрогав шляпу, слегка сдвинул ее со лба:

— Говорю. И довольно сносно. Во всяком случае, не хуже, чем по-английски. Вас, наверное, смущает моя экипировка?

— Экипировка ваша интересует меня меньше всего. Кто вы такой?

— Третьяк, — представился человек в шляпе и гетрах. — Иван Яковлевич Третьяк. Могу предъявить документы.

— Если можете, предъявите, — сказал Огородников и, взяв протянутую ему бумагу, развернул одну, другую, внимательно и долго изучал, вчитываясь и время от времени вскидывая глаза и взглядывая на пленного с еще большим, все возрастающим удивлением. — Вы что же… из Америки приехали на Алтай?

— Да, — подтвердил Третьяк, — из Америки.

— Ого! — присвистнул кто-то из бойцов, стоявших тут и с любопытством наблюдавших за этой сценой. — Прямым ходом, што ли?

— Пет, браток, не прямым. Добираться пришлось через Японию, Корею, Маньчжурию… Плыли в трюме китайского парохода через весь Тихий океан.

— Как же вы оказались в Америке? — спросил Огородников.

— О, это длинный рассказ! Целая одиссея…

— И долго вы там пробыли?

— Одиннадцать лет.

— Чем же вы занимались в Америке? — Огородников вертел в руках бумаги, не зная, что с ними делать, как поступить — вернуть хозяину или оставить пока при себе.

— Проще сказать, чем я не занимался, — ответил Третьяк, и лицо его сделалось озабоченно-строгим. — Первые годы работал на каменоломнях — в Скенектади. Потом слесарем на паровозостроительном заводе в Бричпорт-Кенедик. Был дворником, грузчиком, безработным… — Он усмехнулся. — Есть и такое занятие в Америке. Потом переехал в Сан-Франциско… Но это уже после того, как свершилась у нас Октябрьская революция.

— Где это… у вас?

— У нас в России, — твердо сказал Третьяк, чуть сузив глаза, и кивнул на бумаги, которые Огородников все еще держал в руках. — Или не доверяете моим документам?

— Всякие бывают документы, — уклончиво ответил Огородников, помедлил еще немного и спрятал бумаги в карман. — Ладно, поговорим после. А эти кто такие? — вспомнил о двух других задержанных, терпеливо и молча стоявших чуть в стороне.

— Это мой отец, — сказал Третьяк, повернувшись к пожилому, лет шестидесяти, человеку. — Яков Леонтьевич… А это брат Александр. Живут в станице Чарышской…

— А здесь как оказались?