— Хотели встретиться с партизанами. Понимаю ваше недоверие, но это действительно так.

— Так ли?

— Так, так, — подал голос старик. — Из Чарышской мы, из Чарышской. Хоть и жили в последнее время на пасеке…

— Понятно, — усмехнулся Огородников. — Отец и брат из Чарышской, а вы, стало быть, — глянул на Третьяка, — из Сан-Франциско? Понятно, господин… или как там у вас в Америке?

Третьяк ответил сдержанно:

— У нас там, в «Союзе русских рабочих», в котором я состоял, обращались друг к другу не как к господам, а как к товарищам. А вы принимаете меня не за того, кто я есть. Очень жаль!

— Ничего, разберемся, кто вы есть, — пообещал Огородников и отвернулся, как бы тем самым показывая, что разговор окончен. — Отведите задержанных, — приказал. — Место в амбаре найдется?

— Найдется, товарищ командир.

— Пусть отдохнут. Да накормить не забудьте, — бросил уже на ходу. Третьяк, глядя ему в спину, спросил:

— Когда же вы нас освободите?

— А вот когда возьмем Чарышскую — тогда поглядим.

Однако Чарышскую взять не удалось. И повстанцы, понеся ощутимые потери, отступили к Малому Бащелаку. Здесь и произошел случай, круто изменивший отношение к Третьяку, который все еще содержался на правах пленного. Один из бойцов сваловского отряда оказался недавним жителем станицы Чарышской, он и рассказал, увидев Третьяка: «Дак это же брательник Лександра Яковлевича, чарышского учителя, он и есть… мериканец, стало быть.

Он как приехал в станицу, так и почал собирать вокруг себя мужиков: вы, грит, ни хлеба, ни тягла не давайте колчакам. А как не дашь, коли силком берут? Станишный атаман есаул Шестаков однова упредил учителя, сам своими ушами слыхал: ты, грит, скажи своему брательнику, штоб его большевицкого духу в Чарышской не было, а не то… сам знаешь!.. Вот Иван-то Яковлевич и скрылся. А тут гляжу — под стражей. Как же это вышло, товарищи? Своего же брата — и под арест…»

Вскоре Третьяк был освобожден.

Вечером, после ужина, Огородников стоял в ограде, курил самокрутку. Сумрачно было и тихо. Стыло, как льдинки, поблескивали звезды в вышине, и приятным холодком обдавало лицо. Дверь соседнего дома в это время протяжно скрипнула, и на крыльцо вышел человек, постоял, словно в раздумчивости, спустился не спеша по ступенькам и направился прямиком, на огонек папироски… И пока он спускался с крыльца, пока шел, пересекая ограду, а затем улицу, заметно было, как он сильно прихрамывает.

— Не помешаю? — спросил густым, низким голосом. Огородников узнал Третьяка.

— А-а, это вы… Давайте, давайте, к нашему шалашу! — И поинтересовался, когда тот подошел: — Что с ногой?