Над улицей вздрагивали провода от ветра. Ветер срывался с деревьев, падал на проходивших, уносился вперед, увязавшись за машиной, или притаивался у стены какого-нибудь дома, затихал до поры ненадолго.

Люди останавливались на тротуарах, старушки провожали до поворота, пока хватало старушечьего любопытства и жалости. А на повороте, отрезанные людской запрудой, выстраивались машины.

Газанув так, что на тротуаре закашлялись, остановился впритык к другим самосвал с заляпанным известью кузовом. В кузове громыхнула канистра — сильно спешил порожняк. Шофер высунулся, присвистнул — не меньше десятка машин было впереди.

Он пошарил позади себя на сиденье и достал примятую пачку «Прибоя».

— Кури! — протянул пачку товарищу, а сам взял после него. — Покойничка везут.

Чиркнул спичкой, ему дал прикурить, и себе досталось от этой спички, только пальцы обжег.

— Ветер, — сказал товарищ. — Ну и ветер!

— Народу много, — рассуждал шофер. — Кажись, был большим человеком, а орденов никаких нет. На подушках должны нести, а видишь — нет подушек.

В кабине жарко, машина много прошла, и мотор был горячим. А еще дымно стало, и товарищ тоже высунулся из кабины, однако ничего не увидел, кроме людей на тротуаре. Две девчонки-сокотухи прошли, а как разглядели, что впереди творится, остановились, прижались друг к дружке, болтать совсем перестали. Бабка какая-то — одна сердобольность на бабкином лице — заголосила тихо в уголок платка.

— Народу — да! — ответил товарищ, подвигаясь к шоферу и заглядывая ему через плечо: в этом окне уже проехала крышка гроба. — Я вот думаю, яблони мои не попортит ветер?

— Не попортит! — уверил шофер, а сам подивился, как ветер подхватил его докуренную до вонючего дыма папиросу и заметнул ее куда-то под машину.

А гроб уже поравнялся с ними — кузов завален цветами, из-под венков у кабины звезда выбивается. И уже плач доносился — последний, бессильный. Видно, слез не стало, а горе еще не избыто. И кто во что говорили про убийство, какое учинили над человеком.

— Пусти-ка! — крикнул шофер товарищу.

— Уже трогаются! — успел сказать товарищ, но шофер выскочил из кабины и бросился назад, к хвосту колонны. Поравнявшись с теми, кто шел первыми за гробом, он увидел, что не ошибся. Да и гроб чересчур большой, второй такой сыщи. Тогда он чувствовал себя карандухом рядом с большим доктором. Не может быть никакой ошибки.

У него вспотел лоб от страха. Обрывочные слова, какие он слышал из кабины, а еще на постое в районе, образовали сейчас жуткую догадку. Он вытер лоб. Ощутив на лице въедливую пыль, обозлился на себя за то, что не помылся под краном, как в город въезжал. И тут грянула музыка, от которой у него мурашки забегали по спине, и он совсем было уже повернул назад, но таки поймал за рукав крайнего парня, запомнил которого хорошо в тот раз.