Мисс Дженни вытащила из кармана юбки мужской носовой платок и протянула его гостье.

— Что вы этим хотите сказать? Она что — не любит умываться?

— Да нет, совсем не то. Она… она… — Нарцисса вдруг отвернулась и опустила голову на рояль.

— Ах, вот оно что. Все женщины таковы, если вы это хотите сказать. — Мисс Дженни сидела все так же подчеркнуто прямо, созерцая опущенные плечи гостьи. — Гм. Хорее потратил на свое образование столько времени, что так ничему и не научился… Но почему вы его не остановили? Неужели вы не видели, к чему все это клонится?

Нарцисса немного успокоилась, перестала плакать, подняла голову и вытерла глаза платком мисс Дженни.

— Это началось еще до его отъезда. Разве вы не помните?

— Верно. Я теперь припоминаю всевозможные бабьи сплетни. Кто же вам все-таки сказал? Хорее?

— Сначала миссис Мардере. А потом Хорее. Но я никогда не думала, что он… Я никогда не думала… — Она опять закрыла голову руками, уронила ее на рояль и, всхлипывая, произнесла: — Я бы с Хоресом так не поступила.

— Ах, это Сара Мардере? Можно было бы догадаться… Я ценю сильный характер, даже если он скверный. Однако слезами горю не поможешь, — объявила она, решительно вставая. — Мы подумаем, что тут можно сделать. Только я бы предоставила ему полную свободу — ему пойдет на пользу, если она возьмет да и сделает из него коврик для вытирания ног. Жаль, что у Гарри не хватает твердости, чтобы… Впрочем, я думаю, что он только обрадуется, я бы на его месте была очень рада… Ну полно, полно, — добавила она, заметив, что Нарцисса встревожилась. — Гарри его не обидит. А теперь утрите слезы, ступайте в ванную и приведите себя в порядок. Скоро вернется Баярд, а вы ведь не хотите, чтоб он видел, как вы плачете, правда?

Нарцисса быстро взглянула на дверь и приложила к лицу платок мисс Дженни.

Потом он будет искать ее по всему дому, выйдет на аллею и в лучах вечернего солнца зашагает через лужайку туда, где она в одном из его любимых белых платьев сидит под дубом, на который каждый вечер прилетает петь свои песни пересмешник. Он принесет ей последнее произведение своего стеклодувного искусства. Теперь их было уже пять — все разных цветов, все доведенные почти до совершенства, и у каждого было свое имя. И всякий раз, закончив их и даже не дав им как следует остынуть, он непременно должен был пройти с ними по лужайке и отнести их туда, где она сидела с книгой или, быть может, со смущенным гостем; он приходил в грязной расстегнутой рубашке, с черным от дыма лицом, чуть-чуть одержимым, одухотворенным и прекрасным, с измазанными сажей руками, в которых покоилась ваза, хрупкая и скромная, как пузырек.