Он повиновался — медленно, закусив губу от боли; на лбу его выступил пот, а Нарцисса с тревогой за ним наблюдала.

— Вам больно?

— Нет, — отвечал он, и рука его снова сомкнулась вокруг ее рук, которые теперь больше не пытались сопротивляться. Солнце уже зашло; вечерняя полутьма, приемная мать мира и покоя[95], наполнила комнату, и сумерки стали сгущаться.

— И вы больше не будете с такой скоростью носиться на автомобиле? — настойчиво вопрошала она из тьмы.

— Не буду, — отвечал он.

8

8

Тем временем Нарцисса получила от своего анонимного корреспондента еще одно письмо. Это письмо принес ей Хорее. Однажды вечером, когда она лежала в постели с книгой, он постучал, открыл дверь, нерешительно остановился, и некоторое время оба смотрели друг на друга через невидимый барьер отчужденности и гордого упрямства.

— Прости, что я тебя беспокою, — натянуто проговорил он.

Неподвижно лежа под затененной абажуром лампой, которая освещала пятно темных волос на подушке, она опустила книгу и спокойным вопросительным взглядом смотрела, как он прошел по комнате и остановился у ее кровати.

— Что ты читаешь? — спросил он.

Вместо ответа она закрыла книгу и, заложив ее пальцем, показала ему пеструю обложку. Но он даже не взглянул. Ворот его рубашки под шелковым халатом был расстегнут, и, пошарив тонкой рукой по ночному столику, он взял с него другую книгу.

— Я не знал, что ты так много читаешь.

— У меня теперь стало больше свободного времени, — отвечала она.

— Да.

Рука его все еще перебирала лежавшие на столике предметы.

Нарцисса ждала, что он заговорит, но он молчал, и тогда она спросила:

— Что ты хотел мне сказать, Хорее?

Он присел на край кровати. Однако глаза ее все еще смотрели вопросительно и враждебно, а рот был сжат в холодной упрямой гримасе.

— Нарси, — выговорил он наконец. Она опустила глаза на книгу, и тогда он добавил: — Во-первых, я хочу извиниться, что так часто оставляю тебя по вечерам одну…