XII

XII

Женщина стояла с ребенком на руках в проеме кухонной двери, пока Гудвин не вышел в коридор. Ноздри на его загорелом лице казались совсем белыми, и она спросила:

— Господи, и ты напился?

Гудвин прошел по веранде.

— Не ищи, — сказала женщина. — Ее здесь нет.

Гудвин протиснулся мимо нее, пахнув перегаром. Она повернулась, наблюдая за ним. Он быстро оглядел кухню, потом повернулся к женщине, вставшей у него на пути.

— Не ищи, — повторила женщина. — Она ушла.

Он направился к ней, занося на ходу руку.

— Не тронь, — сказала женщина.

Гудвин неторопливо схватил ее за предплечье. Глаза его слегка налились кровью. Ноздри казались восковыми.

— Убери руку, — потребовала женщина. — Отпусти.

Гудвин медленно оттащил ее от двери. Она напустилась на него:

— Думаешь, удастся? Думаешь, позволю тебе? Или какой-то сучке?

Замершие, вперившиеся друг в друга взглядом, они стояли будто в исходной позиции танца, образуя жуткую мускульную щель.

Гудвин неуловимым движением отшвырнул женщину, и она, сделав полный оборот, отлетела к столу, изогнулась и стала шарить рукой среди грязной посуды, глядя на мужчину поверх неподвижного тельца ребенка. Мужчина направился к ней.

— Не подходи, — сказала она, слегка приподняв руку и показав мясницкий нож. — Назад.

Он медленно приближался, и она замахнулась ножом.

Гудвин перехватил ее запястье. Женщина стала вырываться. Он отнял ребенка, положил на стол, схватил другую ее руку, когда она замахнулась, и, сжав оба ее запястья одной рукой, ударил ладонью по лицу. Раздался сухой негромкий звук. Потом еще, сперва по одной щеке, затем по другой, так, что голова болталась из стороны в сторону.

— Вот как я обхожусь с сучками, — сказал он при этом. — Ясно?