— А что? — сказала сестра. — Сам уезжаешь, а чтобы уезжала она — не хочешь?

Бенбоу провел у сестры два дня. Сестра всегда была необщительной и вела безмятежную жизнь растения, словно извечные кукуруза или пшеница, произрастающие не в поле, а в укрытом саду; в течение этих двух дней она расхаживала по дому, выражая всем своим видом спокойное и чуть смешное трагедийное неодобрение.

После ужина все сидели в комнате мисс Дженни, где Нарцисса перед тем, как отправить сына в постель, обычно читала мемфисские газеты. Когда она вышла, мисс Дженни взглянула на Бенбоу.

— Возвращайся-ка домой, Хорес, — посоветовала она.

— В Кинстон — ни за что. Но и здесь не останусь. Я ушел не к Нарциссе. Не для того бросил одну женщину, чтобы пристать к юбкам другой.

— Если будешь твердить это себе, то когда-нибудь и сам поверишь, сказала мисс Дженни. — Как же тогда будешь жить?

— Вы правы, — ответил Бенбоу. — Тогда я не смогу появляться здесь.

Вернулась сестра. Вид у нее был решительный.

— Хватит об этом, — сказал Бенбоу. Нарцисса за весь день ни разу к нему не обратилась.

— Что ты намерен делать, Хорес? — спросила она. — Должны же быть у тебя дела в Кинстоне, которые нельзя запускать?

— Даже у Хореса должны быть, — сказала мисс Дженни. — Но я хочу знать, почему он ушел. Ты не обнаружил мужчину под кроватью?

— Увы, — ответил Бенбоу. — Наступила пятница, и я вдруг понял, что не могу идти на станцию, брать ящик с креветками и…

— Ты же ходил за ними в течение десяти лет, — сказала сестра.

— Знаю. И поэтому понял, что никогда не смогу привыкнуть к запаху креветок.

— Потому и ушел от Белл? — сказала мисс Дженни. Пристально поглядела на него. — Не скоро ж ты понял, что раз женщина не была хорошей женой одному, то не будет и другому.

— Но взять и уйти, словно черномазый, — возмутилась Нарцисса. — И связаться с самогонщиками и проститутками.

— Так он и от проститутки ушел, — сказала мисс Дженни — Не станешь же ты разгуливать по улицам с пакетиком апельсиновых леденцов, покуда она явится в город.

— Ушел, — сказал Бенбоу. Он вновь рассказал о всех троих, о себе, Гудвине и Томми, как они, сидя на веранде, пили из кувшина и разговаривали, а Лупоглазый бродил по дому, время от времени выходил на веранду, приказывал Томми зажечь фонарь и вместе с ним идти к сараю, Томми не шел, и Лупоглазый ругал его, а Томми, сидя на полу, елозил босыми ногами по доскам и фыркал: «Ну и пугало же он, а?»

— Чувствовалось — у Лупоглазого при себе пистолет, было так же ясно, как то, что у него есть пупок, — сказал Хорес. — Он не пил, потому что, как сказал сам, от выпивки его тошнит как собаку; не сидел и не говорил с нами; не делал ничего: лишь бродил по дому и без конца курил, словно нелюдимый, больной ребенок.