— Возвратиться к Белл, — сказала мисс Дженни. — Вернуться домой.

В субботу убийцу-негра должны были повесить без шумихи и похоронить без обряда: одну лишь ночь оставалось ему петь у зарешеченного окна и кричать из теплого непроглядного сумрака майской ночи; потом его уведут, и это окно достанется Гудвину. Дело Гудвина было назначено на июньскую сессию суда, под залог его не освобождали. Но он по-прежнему не соглашался, чтобы Хорес упоминал о пребывании Лупоглазого на месте преступления.

— Говорю же вам, — сказал Гудвин, — у них нет против меня никаких улик.

— Откуда вы знаете? — спросил Хорес.

— Ну пусть, как бы там ни было, на суде надежда все-таки есть. А если до Мемфиса дойдет, что я продал Лупоглазого, думаете, у меня будет надежда вернуться сюда после дачи показаний?

— На вашей стороне закон, справедливость, цивилизация.

— Конечно, если я до конца дней буду сидеть на корточках в этом углу. Подите сюда, — Гудвин подвел Хореса к окну. — Из отеля смотрят сюда пять окон. А я видел, как он выстрелом из пистолета с двадцати футов зажигал спички. Да черт возьми, если я покажу против него на суде, то оттуда уже не вернусь.

— Но ведь существует такое понятие, как препятствие отправлению пра…

— Препятствие кривосудию. Пусть докажут, что это я. Томми лежал в сарае, стреляли в него сзади. Пусть найдут пистолет. Я находился на месте и ждал. Бежать не пытался. Хотя мог бы. Шерифа вызвал я. Конечно, то, что там были только она, я и папа, говорит не в мою пользу. Но если это уловка, разве здравый смысл не подсказывает, что я мог бы найти другую, получше?

— Вас будет судить не здравый смысл, — сказал Хорес. — Вас будут судить присяжные.

— Пусть судят. Это и все, чем они будут располагать. Убитый найден в сарае, к нему никто не притрагивался. Я, жена, папа и малыш находились в доме; там ничего не тронуто; за шерифом посылал я. Нет-нет; так я знаю, что какая-то надежда у меня есть, но стоит хоть заикнуться о Лупоглазом, и моя песенка спета. Я знаю, чем это кончится.

— Но вы же слышали выстрел, — сказал Хорес. — Вы уже говорили.

— Нет, — сказал Гудвин. — Не говорил. Я ничего не слышал. Ничего об этом не знаю… Подождите минутку на улице, я поговорю с Руби.

Вышла она через пять минут. Хорес сказал:

— В этом деле есть что-то, чего я пока не знаю; вы оба чего-то не говорите мне. Ли предупредил вас, чтобы вы не говорили мне этого. Я прав?

Женщина шла рядом с Хоресом, держа на руках ребенка. Ребенок то и дело хныкал, его худенькое тельце судорожно подергивалось. Она вполголоса напевала ему и качала, стараясь успокоить.