— Хуже того, — сказал другой. — Серьезны.

— Это отсрочка, — сказал третий. — Стряпню нам готовил явно не механик из гаража. И если они взялись за все эти хлопоты…

— Перестань, — сказал бретонец. Сидящий напротив него был невысоким и очень смуглым, челюсть его пересекал старый шрам. Он что-то торопливо говорил на почти неразборчивом средиземноморском диалекте — мидийском или баскском. Они поглядели друг на друга. Внезапно заговорил еще один. Выглядел он как ученый, чуть ли на как профессор.

— Он хочет, чтобы кто-нибудь прочел молитву.

Капрал взглянул на мидийца.

— Ну так прочти.

Тот снова произнес что-то неразборчивое. И снова похожий на ученого перевел:

— Он говорит, что не знает молитв.

— Кто-нибудь знает молитву? — спросил капрал.

Они снова переглянулись. Потом один сказал четвертому:

— Ты ходил в школу. Прочти.

— Он ходил слишком быстро и не слышал ее, — сказал другой.

— Тогда прочти ты, — сказал капрал четвертому. Тот быстро отбарабанил:

— Бенедиктус. Бенедикте. Бенедиктиссимус. Сойдет?

— Сойдет, Люлкж? — спросил капрал мидийца.

— Да, да, — сказал мидиец. И они принялись за еду. Бретонец взял одну из бутылок и показал капралу.

— Разливать?

— Разливайте, — ответил капрал.

Шесть рук разобрали остальные бутылки; они ели, наливали и передавали вино другим.

— Насчет отсрочки, — сказал третий. — Они не посмеют казнить нас, пока эта стряпня не будет съедена. Подобным оскорблением тому, что мы считаем первым из искусств, возмутилась бы вся нация. Как вам понравится такая мысль? Мы разделим жратву, будем есть поодиночке, каждый в определенный час, это тринадцать часов; и благодаря этому проживем почти до завтрашнего полудня…