— …когда нам снова подадут еду, — сказал другой, — мы оставим ее на обед, а обед на завтрашний вечер…

— …и будем есть, пока не состаримся до того, что уже не сможем есть…

— Тогда пусть и расстреливают нас. Кто против? — сказал третий. — Нет. Эта сволочь сержант явится сюда сразу же после кофе с наряженной для расстрела командой. Вот увидите.

— Нет, попозже, — сказал первый. — Ты забыл, что мы считаемся и с первой из добродетелей. С бережливостью. Они подождут, пока мы переварим еду и испражнимся.

— Зачем это им? — спросил четвертый.

— Удобрение, — сказал первый. — Вообразите себе уголок того огорода, удобренный концентратом нашей жратвы…

— Навозом изменников, — сказал четвертый.

У него было неистовое и мечтательное лицо мученика.

— В таком случае не будут ли маис, фасоль, картофель расти в обратную сторону или хотя бы прятать голову, если не смогут скрыть ее в земле? сказал второй.

— Перестаньте, — сказал капрал.

— И не только уголок того огорода, — сказал третий. — Падаль, которую мы завтра завещаем Франции…

— Перестаньте! — прикрикнул капрал.

— Христос отпустит нам грехи, — сказал четвертый.

— Прекрасно, — сказал третий. — Мы тогда сможем наведаться к нему. Ему незачем бояться мертвецов.

— Угомонить их, кап? — спросил бретонец.

— Будет вам, — сказал капрал. — Ешьте. Потом до самого утра будете жалеть, что нечего положить на зуб. Отложите свою философию до того времени.

— Тоже мне остряк, — сказал третий.

— Тогда мы будем голодными, — сказал первый.

— Или страдать несварением, — сказал третий. — А за сегодняшний вечер мы слышали не так уже много веселого.

— Будет, — сказал капрал. — Сколько можно говорить? Что лучше: или пусть брюхо заявит, что ему достаточно, или придет сержант и заявит, что ужин окончен?