— Да, — внезапно охрипшим голосом сказал Бухвальд и выругался. — Да. Давай кончать с этим.

— Постойте! — сказал айовец. — Нет! Я…

— Не забудь свою карту, — сказал Бухвальд. — Мы сюда не вернемся.

— Не забуду, — сказал айовец. — Что, по-твоему, я все время держу в руках?

— Отлично, — сказал Бухвальд. — Когда тебя отправят в тюрьму за неподчинение, пометь на ней и Ливенуорт[26].

Они вышли в коридор. Он был пустым, под потолком горело несколько тусклых лампочек. Других признаков жизни не было видно, и внезапно им показалось, что и не будет, пока они не выйдут оттуда. Узкий коридор не уходил вглубь, ступенек в нем больше не было. Казалось, это земля, в которой он пролегал, опустилась, словно кабина лифта, оставив его в целости, безжизненным и беззвучным, не считая топота их сапог; побеленный камень потел, держа на себе чудовищную тяжесть спрессованной истории, напластований прежних традиций, придавленных сверху отелем — монархии, революции, империи и республики, герцога, фермера-генерала и санкюлота, трибунала и гильотины, свободы, равенства, братства и смерти и народа, Народа, который всегда выстаивает и побеждает; компания, группа, теперь тесно скученная, шла быстро, потом айовец закричал снова:

— Нет, нет! Я…

Бухвальд остановился, вынудив остановиться всех, повернулся и негромко, яростно бросил ему:

— Пошел отсюда.

— Что? — крикнул айовец. — Не могу! Куда мне идти?

— Идем, — сказал старшина.

Они пошли дальше. Подошли к двери. Она была заперта. Старшина отпер ее.

— Докладывать нужно? — спросил Бухвальд.

— Мне — нет, можешь даже взять этот пистолет себе на память. Машина будет ждать вас, — и собрался закрыть дверь, но Бухвальд торопливо заглянул в комнату, повернулся, прижал дверь ногой и снова заговорил спокойным, хриплым яростным, сдержанным голосом:

— Черт возьми, эти сучьи дети не могут прислать ему священника?

— Пытаются, — сказал старшина. — Кого-то послали за священником в лагерь два часа назад, и он еще не вернулся. Видимо, не может его найти.

— Значит, придется ждать его, — сказал Бухвальд с той же спокойной, невыносимой яростью.

— Кто тебе сказал? — возразил старшина. — Убери ногу.

Бухвальд убрал ногу, дверь за ними закрылась, лязгнул замок, все трое остались в густо побеленной камере, комнатке с электрической лампочкой без абажура, трехногой табуреткой, какими пользуются для дойки коров, и французским генералом. То есть у этого человека было французское лицо, и, судя по его выражению и взгляду, он давно привык к высокому чину и вполне мог быть генералом, к тому же у него были погоны, полная грудь орденских планок, широкий ремень и кожаные краги, однако держалось все это на простом солдатском мундире и брюках, очевидно, изношенных каким-нибудь кавалеристом-сержантом; резко встав на ноги, он стоял прямо и неподвижно, словно бы окруженный расходящимся ореолом этого движения.