«...Вопрос. Вы прорабатывали приказ наркома № 83/Ц?

Ответ. Да, прорабатывал.

Вопрос. Следовательно, вы его знаете?

Ответ. Да, знаю.

Вопрос. Значит, вы сознательно его нарушили?

Ответ. Видите ли, приказ направлен против хулиганско-ухарской езды. Я думаю, что нашу поездку нельзя так рассматривать.

Следователь. Меня меньше всего интересует, что вы думаете. Отвечайте по существу.

Пыжов. Я и говорю по существу.

Следователь. Вы превысили скорость?

Пыжов. А разве вы не заинтересованы в том, чтобы увеличить грузооборот?

Следователь. Вопросы буду задавать я. Превысили скорость?

Пыжов. Из-за чего же весь сыр-бор! Конечно, превысил.

Следователь. И делали это сознательно?

Пыжов. Если хотите — да.

Следователь. Вот это как раз и нужно было уточнить.

Пыжов. Потому что так ездить, как ездим сейчас, — саботаж.

Следователь. Перейдем к следующему вопросу...»

Примерно все протоколы допросов носили такой же характер. Тимофей не думал о том, чтобы как-то сгладить свои ответы, придать им хотя бы обтекаемую форму, игнорировал смягчающие обстоятельства, которыми при желании можно было бы воспользоваться. Может быть, это сказалось и на обвинительном заключении — суровом и категоричном. Оно все пестрело цитатами из Устава железных дорог и правил технической эксплуатации, номерами приказов, параграфами из многочисленных постановлений и инструкций.

Наступило утро, а Громов и не замечал этого. Он читал бумаги, задумываясь, перечитывал отдельные места, качал головой и одну за другой жег папиросы.

Вита пришла на работу, открыла дверь в кабинет, в испуге вскрикнула. Громов поднял на нее глаза.