— Так-так, дядя Кондрат, — подхватил Егор.

...Потом Кондрат еще раз приходил, да не застал Егора дома — у Фроси и Андрея он гостил.

Вообще в эти дни редко приходилось Егору оставаться наедине. А уж выбравшись, долго бродил теми стежками, которые когда-то топтал босоногим мальчишкой. Уходил на выгон, где пас коров. Спускался к Бурлаковой кринице. Побывал в пожелтевшем байрачке.

Сверху светило нежаркое осеннее солнце. А он вспоминал другие поля — каменистые, покрытые рыжей пылью, изрытые окопами. И другое солнце — слепящее, знойное. Слышал разрывы снарядов, ощущал остервенелые пулеметные плевки, растекающиеся по броне...

Однажды он оказался на сырту, у старого, теперь уже совсем бескрылого ветряка. Сюда он прибегал к деду Ивану. Заглянул на подворье, увидел Мокеевну, окликнул ее.

Старушка ответила на приветствие, выжидающе посмотрела на него, осведомилась:

— Тебе кого надо-то, солдатик?

— Не узнаете?

Мокеевна еще раз из-под ладони окинула его подслеповатым взглядом, пожала плечами.

— Да что вы, бабушка?! — воскликнул Егор. — Пыжов я. Егорка.

Дряблое ее лицо сморщилось, глубокие бороздки перерезали его и

вдоль, и поперек. Выцветшие глаза помокрели.

— Одна осталась, — продолжала Мокеевна. — Одна-одинешенька. Веники вот вяжу на продаж. Жить-то надо. Спасибо, Елена потихоньку помогает. Самой тоже не сладко. Небось натерпелась страху. И Тимоша пострадал. И на Фросеньке окошилось. Иди, иди, Егорушка, пока лихой глаз тебя тут не приметил...

Со стесненным сердцем ушел Егор. Невыразимо жаль было эту безответную старушку, которая даже в горе печется о благополучии своих близких.

Об этом Егор сказал Тимофею, испытывая сумятицу разноречивых чувств.

А что мог ответить Тимофей, если с некоторых пор его самого одолевают тягостные сомнения. В свое время, уже снова работая на паровозе, он пытался переговорить с Изотом Холодовым, возглавившим райком. Изот резко прервал Тимофея и посоветовал придержать язык за зубами.

Чернее грозовой тучи ушел от него Тимофей, мысленно понося своего бывшего парторга отборной бранью.

Он, конечно, не знал, что после его ухода Изот достал из ящика стола письмо, клевещущее на Тимофея Пыжова и его жену — «пробравшуюся в партию дворянку, а ныне школьную дилехторшу», еще раз взглянул на знакомый почерк, медленно изорвал, бросил в корзину и вытер ладонь о ладонь.

Смещение Елены, последовавшее вскоре, Тимофей объяснял все той же причиной, по которой и его отчислили из Промакадемии. Он даже не мог подумать, что сделано это было в интересах самой Елены. Изот убрал ее с видного места, одновременно ублажая анонимщика: меры, мол, по письму приняты.