Да, многое Тимофею не ясно в последнее время.

— Может быть, недоверие ко мне — уже ответная реакция? — в раздумье сказал он. — Как можно доверять коммунисту, сомневающемуся в правильности действий компетентных государственных органов? Может быть, все правильно?

Егор наклонил голову, медленно заговорил:

— Меня ранило под Кордовой. В тот день мы шли в атаку без единого снаряда.

В воображении Тимофея вставали лихие кавалерийские рейды. Глухо стонала земля под копытами лошадей, звенели сабли, редкие артиллерийские разрывы расцветали черно-красными фонтанами. Он видел войну такой, какой она запечатлелась в памяти, и, хотя пытался, не мог представить, как в яростном отчаянном порыве навстречу орудийному огненному шквалу мчатся боевые машины и молчат их пушки.

— Мы давили гусеницами огневые точки врага, — медленно продолжал Егор. — Утюжили окопы. Нам ничего иного не оставалось. И нас уцелело совсем немного.

— Защитники республики с боями отходят на север, — сказал Тимофей. — Последние газетные сообщения.

— Да, одной отваги недостаточно, — отозвался Егор. — Силы далеко не равные. Но мы видели, как они бросают оружие, как бегут, оставляя позиции под натиском горстки храбрецов, как поднимают руки — эти хваленые вояки Гитлера и Муссолини. — Егор достал папиросу, размял ее в пальцах, задумчиво проговорил: — Остаюсь я, дядя Тимофей, на сверхсрочную службу. Будем готовиться. У меня почему-то такое предчувствие, что нам еще придется с ними драться.

39

39

По селу шел Маркел Сбежнев, во все глаза смотрел по сторонам, узнавал и не узнавал свою Гагаевку. Во многом она изменилась. Выползла из яра, потянулась новыми улицами по бывшему пустырю в сторону Алеевки. Дома добротные, все больше кирпичные, крытые черепицей, а то и этернитом. Ровными клетками сады распланированы. И провода тянутся во все концы — электричество, радиотрансляция.

Да, трудно признать Маркелу Крутой Яр. И не мудрено. Десять лет, день в день, отбыл свой срок. За это время ой-ой сколько воды утекло.

И радостно, и горько на душе у Маркела. Вот он снова на свободе, дома. Как мечтал об этом! Как торопил время!

Молча шел Маркел. Прошлое с жесткими нарами, конвойными, злобствующим кулачьем и босяками, работавшими рядом, не хотелось вспоминать. Настоящего у него еще нет. Надо все начинать заново. А каким станет будущее? И сколько его, этого будущего, осталось?

Молчал Маркел. Неразговорчивым стал. Все больше слушал, что жена говорит. А она ни на минуту не умолкает, глаз с него не сводит и будто изнутри вся светится. Встретила на вокзале, и забылись годы разлуки, тяжкое одиночество, бессонные ночи над рукоделием, чтоб заработать лишнюю копейку, накормить, обуть, одеть детишек — Саньку, Зосима.