Он достал из ящика комода перевязанные тесемкой Геськины письма. В тридцать девятом проводили его на службу. В этих письмах вся армейская жизнь Геськи. Летчиком стал. Истребителем. Вот и фотокарточка. В петлицах — по кубику и пропеллеры. На груди — орден Боевого Красного Знамени. «Не так страшен черт, как его малюют, — написал в последней своей весточке. — Теперь мы знаем, как фашистов тоже можно в гроб вколачивать:».

Любимое это занятие Кондрата — пересматривать Геськины письма. Сначала они в конвертах приходили: обстоятельные, подробные. Вот в этом Геська едет к месту службы. С дороги пришло. Тут описывает, как их сводили в баню. Оттуда они уже вышли в обмундировании и не узнавали друг друга. Здесь по дурости три наряда вне очереди схлопотал. В голубом — Геська принимает присягу. В синем — курсант полковой школы. В розовом — просит узнать адрес Сергея Пыжова и будто невзначай о Людке Кириченко справляется... Потом ускоренные курсы подготовки пилотов. И вдруг война. За четыре с половиной месяца прислал Геська всего два треугольничка и самодельный пакет с фотокарточкой и короткой запиской. А теперь вовсе ничего не будет. Сегодня прошли мимо Алеевки и Крутого Яра последние отряды наших бойцов. В спешке отправился эшелон эвакуированных...

Сидит Кондрат за столом — маленький, словно усохший, сутулится над письмами, теребит редкую бороденку...

У Ремезов происходил свой разговор.

— Сбегли партейцы, — злорадно кривила губы Степанида. — Кишка тонка оказалась супротив настоящей силы. Это им не с безоружными воевать, как в тридцатом годе.

— Как оно еще обернется, — возражал более осторожный Петро.

— Как бы не обернулось, все больше порядку будет, — стояла на своем Степанида. — Хозяева идут.

— Так-то оно так, — раздумчиво цедил Петро.

Вечерело. Они не зажигали огня — экономили керосин. Теперь без электричества придется обходиться.

— Кабы свои хозяева, — продолжал Петро. — А то ведь ни бельмеса не поймешь. Что не так сделаешь — к стенке поставят.

— Столкуемся, — уверенно проговорила Степанида. — Хозяин хозяина всегда разумеет.

Таня молча слушала разговор родителей. Во всем она еще по-детски полагалась на них. И все же не могла унять дрожи. Что-то страшное таило в себе это слово — чужеземцы.

Глухо зарычал пес, гремя цепью, кинулся к калитке.

— Кто-то пришел, — прошептала Таня, прислушиваясь и часто моргая.

Пес яростно рвался с цепи. Петро и Степанида переглянулись.

— Кого там еще принесло? — проворчала Степанида.

Петро пошел к воротам, шикнул на кобеля.

— Кто там? — спросил.

— Свои, откройте, — донесся из-за двери незнакомый голос.