— Десь в сарае трохи было денатурата, — ответил Кондрат.

— Годится, — возбужденно проговорил Лаврентий. — Спробуєм. Политуру пил. Сквозь вату прогоню — и все в порядке. Сладостью отгоняет. Диколон пил. А денатуры не доводилось.

Кондрат вдруг обеспокоился, повернулся к спутнику, даже приостановился.

— Слышь, Лавруша, а как оно... зашпрехает? -

— Кто? — не понял Лаврентии.

— Дите Галькино?

— Чего ему шпрехать?

— От немецкого духа?.. А?

— Неужто такое могет быть?

Кондрат сдвинул плечами.

— Хай только спробует, — угрюмо буркнул Лаврентий. — На двое передеру.

— Чумной ты, Лаврушка! — воскликнул Кондрат. — Ей-ей, чумной. Оно ж безвинное — дитя!

— Ну, тогда Маркешу порешу.

— Да вроде бы он ничего. А? Лаврушечка? Сами же старостой поставили.

— Не ставил я его. Не просил хатой моей распоряжаться.

Кондрат почесал затылок и вдруг высказал опасение:

— Токи бы Ульяна нас не застукала, вот в чем стихия. Не то облизнемся мы, Лаврушечка.

А Лаврентий, сразу же забыв о своих горестях, предложил:

— Давай от соседа вскочим.

Так они и сделали. От межи — прямо в сарай, потому как у Кондрата никогда забора не было. Сам нараспашку, и подворье всем ветрам открыто. Среди банок и склянок он отыскал нужную бутылку. В ней было больше половины синеватой жидкости. Кондрат открыл пробку, понюхал, покачал головой.