По пути он встретил Лаврентия Толмачева. Лаврентий был выпивши.

— Хватнул уже? — вместо приветствия проговорил Кондрат.

— Чуток поправился, — охотно отозвался Лаврентий. — С утра ой как тяжел был. А тут работенка подвернулась плевая — Ремезихе деревья на плану подрезать. Походил с секатором, убрал волчки, подправил кроны. Поднесла. Выцадил — захорошело. — Глаза его блестели, на носу, щеках резче обозначились синюшно-красные прожилки. — Слышь, Кондрат, — возбужденно продолжал он, — а у тебя часом не задержалось хоть двадцать капель?

— Да, нынче не грех бы и выпить, — заговорил Кондрат. — Ради Афони. Во здравие или за упокой. Чует мое сердце — не воскресать ему. За отрезок шпалы кинули в каталажку. Сами вон скоки стран грабят, — продолжал свое Кондрат. — При всем честном народе обдирают. Самим, значит, можно.

— И не кажи, Кондратушка, — подобострастно вставил Лаврентий. — Истинные твои слова. У меня ж тоже на постое...

— Та он, чул, не так до службы, как иконы с твоей молодайки малюет,

— Малюет, — махнул рукой Лаврентий. — Уся хата обвешана. И как оно у него получается?.. Да, вот гляди. — Он достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул. — Схож? Меня изобразил.

— Ишь ты, — дивился Кондрат. — Доподлинно натуральный Лаврушка.

Лаврентий отвел рисунок на расстояние вытянутой руки, рассматривая свой портрет, восхищенно проговорил:

— Ну, шельмец, до тонкостев схопил! Усе нутро мое тут. А? Верно? До тонкостев!

— Да уж ничего не скажешь, — согласился Кондрат. — Видно, такая стихия в нем сидит.

— Нет, надо же! — не унимался Лаврентий, любуясь своим изображением. — ичего не было на бумаге. Раз, два — и усе. Готово... Колдун, да и только!

— А живешь как? — спросил Кондрат, которому надоела болтовня Лаврентия.

— Что жизнь? Уходит она, Кондратушка. Старею... Да про нее ведь лишь за рюмкой толковать полагается.

Кондрат насмешливо скосился в его сторону.

— Не прибедняйся, Лаврушечка, Галька небось пухнуть начала.

— Баба есть баба. Хороший харч, вот и раздобрела, — попытался отшутиться Лаврентий.

— Нет, ты что же это удумал на старости лет? — не унимался Кондрат.

Лаврентий ухватился за эту спасительную мысль, рассудив, что уж лучше на себя взять жинкин грех, чем быть посмешищем в глазах односельчан.

— Дело житейское, — ответил Кондрату. — Случилось так... Тож и спрыснуть не мешает. А что у тебя, Кондратушка? — нетерпеливо спросил.