— Только не такой, мама.

— Чем же он тебе не вышел? Прошшелыга? Выпивоха? Бабник?

— Все вместе.

— Сама ведь глядела, — укорила Пелагея.

— Сама... — Она помнит, как ее пронзила боль, когда прибежала Люда и показала Сережкино письмо. В нем он сообщал, что встретил хорошую девушку и собирается жениться. Как, в отместку ему, тут же приняла предложение уже второй год безуспешно добивавшегося взаимности однокурсника. Она попала в большую семью бывших крепких хозяев, где неукоснительно поддерживались домостроевские устои, как младшая невестка, обязанная всем угождать. Ее «засмыкали», задергали. Одна среди чужих, она растерялась, пала духом. И не нашла поддержки у него, своего мужа. Более того, он загулял. Загулял, когда она понесла, когда ей было особенно тяжело... — Сама, — тихо повторила Настенька, прогоняя от себя эти внезапно нахлынувшие горькие воспоминания. — Винить некого.

— Ох, грехи мои тяжкие, — вздохнула Пелагея. — Что ж теперь будет?

— Ничего, мама, не пропадем. Специальность у меня есть. Воспитаю...

— Може, замиритесь?

Не открывая глаз, Настенька свела брови к переносице:

— Никогда, мама. Никогда!

Только теперь Галина по-настоящему узнала, что значит терять любимого человека. До последнего времени в ней жила надежда сохранить Стефана. Ведь после той войны оставались же в их краях австрияки и немцы, обзаводились семьями, растили детей, работали. Почему же ее дитя, еще не родившись, обречено на сиротство?..

— Ты не убивал, не убивал, Стефан. Я знаю, ты не виноват! — словно в беспамятстве твердила Галина.

Стефан поглаживал ее лицо, волосы, заглядывал в испуганные глаза.

— Я понимаю тебя, Галинка. Могу понять... Только дело вовсе не в том, убивал ли я. Охотно ли шел на войну. Я пришел на вашу землю солдатом. Пришел с оружием, как те, которые убивали и убивают сейчас... За зло должно быть возмездие.

Стефан остался, хотя и мог уйти, бежать с отступающей армией. Он воспользовался первой же возможностью выйти из грязной игры, в которую был вовлечен насильно и которую никогда не одобрял. А теперь шел крутоярскими улицами, поддерживая тяжелую, на сносях, убитую горем Галину, говорил:

— Береги дитя. Если останусь жив, вернусь. Обязательно вернусь.

Встречные останавливались, смотрели им вслед: одни — сочувствуя

Галине, другие — осуждая ее. А возвращающийся со станции Кондрат Юдин, куда он ходил проводить Герасима, уехавшего на фронт, увидев при всей форме Стефана, сначала опешил. Потом сообразил, что все это значит, загорланил:

— Ай да молодец, Галька! По-нашенски! Безо всякога оружия полонила немца! Такога красавчика прихватила! Что то значит — бабская причандалля!.. — Уже продолжая дальше путь, по своему обыкновению рассуждал вслух: — Да-а, Галька. Отчаянная ты баба. Таго у тебя не отнять. Да токи схватишь веселога до слез. И Стефану твоему не позавидуешь. Не-э. Оно хоть и не чуть было, чтобы людям вредность чинил, а все ж доведется ответ держать. Больно многа кровей пролито. Вот в чем стихия.