«Слава те господи».

Одобрила выбор дочери. С радостью приняла зятя. Еще бы, ученый, обходительный. Не чета Сережке Пыжову. Знает, знает Пелагея: встречалась с ним Настенька, переписывалась. Да, хвала творцу, образумилась, не «вкачалась» в разбойный пыжовский род. Потому так радушно и привечала молодоженов. А они погостили с недельку, уехали к месту работы — в Югово. И вот, на тебе, пришла. На позорище и осмеяние!.. Каково ей, матери, людям в глаза смотреть? Как перед отцом небесным отчитаться за свое чадо неразумное, преступающее божеские заповеди?.. Вот оно, безбожие, до чего доводит. Только нет, теперь уж Пелагея не будет молчать. Сердито уставилась на дочку:

— Это ишшо што за повадки от мужа бегать?

Настенька завозилась с дитем, сдержанно ответила:

— Не муж он мне больше.

— Ты гляди, какая распушшеность! — возмутилась Пелагея. — Вчора была замужем, ныне — сама по себе... Ты же не кошка обшшиианная!

— Не вернусь, — упрямо повторила Настенька. — Хватит, натерпелась...

— Господь терпел и нам велел, — назидательно сказала Пелагея.

— То его дело, — отозвалась Настенька. — А я не намерена терпеть.

Пелагея затряслась от возмущения, негодования.

— Не кошшунствуй! — гневно вскричала. — Прокляну!..

Заплакало дитя. Настенька развернула его, из пазухи вынула другую пеленку — в пути сушила на себе — начала пеленать, приговаривая:

— Пташка моя милая, дорогая кровиночка моя, прогоняет нас бабушка, не нужны мы ей... — астеньку валили усталость, пережитое. Уходила она из Югово под бомбежкой, бежала среди пожарищ, пряталась в водосточных канавах, пила из луж и поила дождевой водой свою чумазую замарашку, которой не хватало молока. — Сейчас, радость моя, — продолжала Настенька. — Сейчас запеленаю и пойдем...

— Иди-иди, — недобро заговорила Пелагея. — Повертайся до мужа. Прошшения попроси. Може, примет... — Из-за плеча дочери взглянула на дитя и, будто оборвалось у нее что-то в груди, заголосила, запричитала: — Куды пойдешь, кобылица ты норовистая? Ах, господи! Загубит душу нехрешшенную, безвинную. Ты ж погляди, светится уся, такая худюшшая! Да в гроб же крашших кладут!.. — Оттерла Настеньку, склонилась на ребенком. — Унучечка ты моя болезная. Совсем охляла. И духу нет голос подать. — Взяла на руки вместе с одеялом, наказала Настеньке: — Ставь греть воду. Обкупаем. Мяты нашшипли в огороде...

Потом Настенька сидела умытая, причесанная, наслаждаясь теплом, покоем. У груди она держала свою Аленку — порозовевшую после купания, завернутую в чистую холстину.

— Что ж ты удумала, доченька? — вздохнув, проговорила Пелагея. — Дитю ведь отец нужон.