— Может быть, и так, — заметил Пташка. — А все же лучше, если стимул и благодарность воедино сливаются. Когда впереди жизнь — ой сколько доброго и необыкновенного способен такой человек совершить!

— Да, — закивал Геннадий Игнатьевич, — вариант, конечно, наиболее подходящий. Но как определить, как заметить и талант, и возможности в ту пору, когда они только едва проявляются?

— Об этом и говорю: что на виду, что не требует особых усилий, за то охотнее беремся. Производство, например, вовсю двигаем, а вот душой не занимаемся как следовало бы. На нашем хим-дыме в пятьдесят девятом первый ковш земли вынули. Сейчас — пять батарей, да сколько химических цехов!.. А от сукиных сынов никак не избавимся.

Геннадий Игнатьевич нисколько не удивился такому разговору. Не первый раз к нему приходят люди, заботясь не о своем личном, а поделиться мыслями, сомнениями, высказать предложения по самым различным проблемам хозяйственной и общественной жизни.

— Что ж, согласен, Пантелей Харитонович, — заговорил он, — завод построить можно гораздо быстрее, нежели воспитать человека. Но, определив на данном этапе как первоочередную задачу создание материальной базы коммунизма, Двадцать третий съезд вовсе не освободил партию от ее постоянной обязанности — воспитания нового человека. Каждый партийный съезд выдвигает тактические задачи, отвечающие духу времени, при сохранении основной стратегической линии партии — материально и духовно привести советских людей к коммунизму. Несомненно, и очередной съезд, к которому мы сейчас готовимся, проанализирует состояние дел и на основе достигнутого откорректирует дальнейшие планы, наметит главные направления деятельности всей партии на ближайшие годы в политике, идеологии, экономике... Мы понимаем, какое сложное и ответственное дело взвалили на свои плечи. Тем не менее нас ничто не остановит... Вот и сейчас воспитывал одного...

— Этого, что выскочил, как чумной?

— Вот, вот.

— Признаться, я уже струхнул: думаю, гляди, Пантелей, в оба, чтобы и тебе рикошетом не досталось.

Геннадий Игнатьевич раскатисто засмеялся. Голос у него густой и, не будь звучащих в нем добрых интонаций, мог бы показаться грубоватым.

— Значит, струхнул, вояка? Что-то не очень верится, — И посерьезнел: — Понимаешь, Пантелей Харитонович, анонимки одолевают. Заинтересовался, почему коммунисты не решаются высказываться открыто?

— Ну и почему? .

— Пытаюсь выяснить. С шахты, где подвизается этот деятель, пришло пять анонимок. И все — итээровцы пишут. Так он же, оказывается, сукин сын, осуществляет «волевое» руководство.