Итак, после заметки — покончу с собой. Я перережу вены на правой руке и истеку кровью. Должно быть, будет большая услада в смерти, и по-моему, ее люди боятся зря. Быть может, она является громадным актом наслаждения. Жаль, что не могу прислать тебе второе письмо с того света.

Прощай. Автоном Пересветов».

Прочитав письмо, Авенир Евстигнеевич отложил его в сторонку, как ненужный документ, изложенный «лишним человеком», хотел подняться со стула, но не смог.

«Нельзя же так смотреть пренебрежительно на человеческий документ», — подумал он и потянулся за письмом, чтобы прочитать его вторично.

Прочитавши, он откинулся на спинку кресла, долго думал. Авенир чувствовал, что самоубийцу он где-то видел и был склонен к личной дружбе с ним, но мешали этому именно формы, о которых говорил автор письма. Обратившись к собственному сознанию, Авенир решал вопрос: прав ли автор «объективно» или суждения его весьма «субъективны»?

Ему представилась окровавленная голова самоубийцы, которая, оскалив зубы, добродушно произнесла: «Опять ты рассуждаешь в общем порядке?» «Может быть, он был прав, — вспомнил Авенир, подумавши об Автономе, — когда говорил: если можешь — выгони семьдесят пять процентов на производство кирпичей».

Он припомнил физиономию Автонома и догадался, что автор письма — он.

«Что же лучше: производить кирпичи — или писать ненужные бумаги?» — подумал Авенир. И в его воображении сразу возник ряд картин. Тысячи людей копошились в глине и воде, делали кирпичи. Другие тысячи выстраивали из этих кирпичей высокие здания, а в зданиях — работали миллионы рабочих.

Перспектива оказалась заманчивой, и он порылся в своем докладе, чтобы посмотреть, сколько аппарат «Центроколмасса» пожирает средств, не создавая ценностей. Сумма оказалась изрядной — до семи миллионов в год.

— Гм, да! — проговорил он вслух. — Сумма изрядная. Можно уездный город построить…

И Авенир в третий раз перечитал письмо Автонома.

«Ну, как его назвать? Дураком — не подходит, неглупый парень. Упадочником — тоже нет. Чудак, должно быть. Стоит ли помирать от бюрократизма, когда мы ему живо голову свернем».

Затем Авениру Евстигнеевичу пришла в голову несерьезная мысль: «Является ли портфель признаком культурности или же он есть признак бюрократизма?»

— Тьфу, черт возьми, какая мерзость лезет в голову, — сказал он громко и вышел из кабинета. Письмо он вложил в потайной карман, чтобы перечитать его еще раз на досуге.

Волнение Авенира и заметила Феклуша. Авенир Евстигнеевич прошагал по коридору и снова вошел в кабинет.

Он старался думать о предстоящем через несколько минут докладе, но в голову лезло содержание полученного письма.