— Ничего у меня нет.

— Поищи!

— Хоть бы и было: на работу надо.

— Поступись, поступись сегодня принципами! — требовал Костриков. — Ради такого дня!..

— Нету, говорю же.

— У меня есть немножко спирту, — сказала Клава. — Если хотите...

— Что за вопрос? На стол мечи, что есть в печи!

— А закусить-то? — всполошилась Анна Тихоновна.

— Под веселую музыку и без закуски пойдет! — засмеялся Григорий Пантелеич.

А по радио пели:

— Зачем же без закуски? Вот яйца с пасхи остались, — хлопотала у стола Анна Тихоновна, — Еще что-нибудь найдем...

— Ну, Захар! — Костриков разлил спирт. — Давай, Антипов-младший! И женщины, женщины тоже!..

— Что ж, за Победу можно. — Анна Тихоновна взяла стопку...

— За тех, кто не вернулся с войны, — сказал Захар Михалыч, поднимаясь. — За них прежде всего.

Выпили молча.

Кажется, все, весь народ от мала до велика в это раннее дождливое утро был на улице. Пели. Танцевали. Обнимались с незнакомыми вовсе людьми. Ближе к заводу, на мосту, Антипова тоже обняла какая-то женщина и долго не отпускала, причитая. Потом догнал его Веремеев, а возле проходной стихийно организовался митинг, поскольку говорить хотели все.

«И хорошо, — подумал Захар Михалыч, — что русский человек может в одиночестве, не выпрашивая у других сочувствия и жалости, пережить любое горе, любое лихо, а вот случись хоть бы и самая маленькая радость, не говоря о большой, всенародной, немедленно хочет разделить ее со всеми...»

И он, умеющий всегда сохранять трезвость в голове и в чувствах, не поддаться настроению, ощутил в себе почти что необоримое желание протиснуться на ступеньки проходной и сказать людям, собравшимся здесь, какие-то слова, весомые, непременно торжественные, идущие от сердца.