Он встал, оделся и вышел из комнаты, чтобы не мешать одеваться молодым.
Анна Тихоновна сидела в кухне и плакала, закрыв руками лицо. Антипов не стал успокаивать ее. Он до конца прослушал официальное сообщение о подписании «Акта о безоговорочной капитуляции Германии», тоже сел и выключил радио.
Хотелось тишины, покоя.
— Господи, дождались! — сказала Анна Тихоновна, вытирая глаза. — Не думала я, что доживу до этого дня!.. Не верится даже.
Захар Михалыч молчал насупленно.
— Папка, милый!
Босая, в халатике, в кухню ворвалась Клава и бросилась на шею отцу.
— Ну, ну! — неумело приласкав дочь, бормотал он.
— Анна Тихоновна, миленькая, хорошая, не надо плакать! — Клава обнимала и ее, и целовала, целовала.
— Не буду, Клавочка. Больше не буду. Это я так, от радости... — Она пыталась улыбаться, но сделать это было трудно: мир, даруя людям огромную, ни с чем не сравнимую радость, напоминал о невозвратном, о тех, кто не дожил до него...
Вошел, одетый, подтянутый, Анатолий.
— Поздравляю, — сказал он. — А радио зачем выключили? — И потянулся к вилке.
Уже лилась мелодия песни «Широка страна моя родная».
С улицы доносились крики «ура!».
Кто-то позвонил в дверь. Анатолий пошел открыть. Влетел Григорий Пантелеич.
— Ну, птицы-голуби! — зашумел он. — Дождались, победили!.. Разбили гадов!..
— Потише бы ты, — укорил его Антипов.
— Тихая радость — не радость! — возразил Костриков. — Захар, у тебя должно быть, ставь на стол!