Все так и было. Ошибиться нельзя: и потертая шинель, и шапка-ушанка, на протезе и с вещевым мешком за плечами. А главное — глаза. Какие-то растерянные, пронзительные и печальные...

— Я вас тоже приметил, — сказал Матвеев.

Он скинул шинель, снял шапку, засунув ее в рукав, тщательно вытер сапоги, огляделся, точно искал увидеть что-то знакомое, потом наклонился и потер протез.

— Наслежу я вам... — сказал виновато.

— Ерунда.

— Полы красивые. В госпитале такие же были, только с узорами еще разными...

— Паркет, — сказал Антипов.

Он распахнул дверь в комнату, пропуская Матвеева вперед и надеясь втайне, что ничего не случилось худого, что тревога его напрасная...

Может, человек по своим делам приехал в Ленинград и зашел передать привет от невестки. Или ночевать негде!..

Иван Матвеевич остановился посреди комнаты:

— Так и не собрался отписать вам...

— Вы садитесь, садитесь, — предложил Антипов, выдвигая стул.

Матвеев сел, держа вещевой мешок на коленях.

— От Татьяны Васильевны было письмо?

— Было, было. Как она там? Скоро приедет?..

— Вот, значит... — Матвеев развязал тесемки у мешка. — Тут я привез кой-какие ейные вещички... — Он стал рыться в мешке. — Дай, думаю, сам съезжу. Письмо что!.. Не живой человек, да...

— С ней что?! — Антипов полез в карман за папиросами, да так и оставил там руку в страшном ожидании.

Матвеев выложил на стол коробку — довоенную — из-под печенья, в которой хранились письма Татьяны и фотокарточки.

— Здесь вот... — Мешок скользнул на пол, в нем звякнуло что-то. — Погибла Татьяна Васильевна. — По щекам катились крупные слезы. — Погибла... Неделя уже... Домой, стало быть, ехала, и вот... И сколько людей раньше их по этому проселку ездило — ничего, а тут!.. Наскочили.

— На мину, что ли? — спросил, не слыша своего голоса, Антипов.