— Пойду я. — Матвеев встал.

— Куда же вы?

— Сегодня хочу назад уехать. Плоха старуха-то моя. Как узнала... — Он в сердцах махнул рукой.

— Что уж там! Сидите. Зять должен прийти.

— На службе?

— В родильном доме.

— Никак дочка рожает?

— Да, только вот роды преждевременные... Помянуть бы надо Татьяну, по русскому нашему обычаю, — проговорил Антипов. — Я сейчас сбегаю, тут у нас близко. Вы посидите...

— Мы у себя поминали, а как же? — сказал Матвеев. — Любили ее люди. А бегать не нужно. Я самогону привез, если не брезгуете. Хороший самогон, свой. Казенная-то водка дорогая больно. — Он полез в мешок.

— Можно и самогон, — согласился Антипов. — Я закусить поищу.

Руки и ноги не слушались его, а заплакать не мог. Знал, что надо заплакать, а не мог, и все.

— И закуска у меня есть. Грибочков старуха прислала соленых, рыжики. Сала тоже кусок... Вроде идет кто-то или мне послышалось? — Он насторожился.

В прихожей кто-то ходил.

— Зять, кажется, — сказал Захар Михалыч, чувствуя, что еще немного — и он не выдержит этого страшного напряжения, упадет.

Открылась дверь. Радостный, смеющийся, вошел Анатолий.

— Ну?! — спросил Антипов, и голое его дрогнул.

— Сын! — объявил Анатолий, опускаясь на стул.

— Родился, значит?.. — сказал Матвеев.

В руке он держал бутылку с мутноватой самогонкой.

— Родился! Три двести, богатырь!