– Не избывай постылого, приберет Бог милого…

Конечно, это относилось прямо к нему, и, вдобавок, вот эта самая кухарка была совершенно права.

В другой раз, сидя за своим столом в банке, он услыхал разговор вполголоса у соседней конторки.

– Удивительно то, что муж мог допустить подобную вещь… – говорил помощник бухгалтера, толстенький веселый человек. – Ведь родная дочь, и вдруг…

Семен Васильевич даже вздрогнул и начал прислушиваться, что о нем говорят. Конечно, это о нем…

– Я бы ее убил, эту змею, – возмущался невидимый голос. – Ну жена, ну что же из этого? Слава Богу, мы живем в девятнадцатом веке… А еще образованная женщина!

Разговор шел о судебном процессе, который разбирался в петербургском окружном суде. Дело было сенсационное, потому что судились за истязание ребенка интеллигентные люди. Все газеты кричали об этом деле. Семену Васильевичу начинало казаться, что и процесс, и газетный шум, и эти разговоры по его поводу – все это делалось ему в пику. Он уже видел себя на скамье подсудимых в самой жалкой роли попустителя-мужа. Это его обвиняют все, потому что он мужчина и не должен был допускать в своем доме преступления.

Даже во сне Семен Васильевич видел себя на скамье подсудимых и говорил «последнее слово», обращаясь к присяжным заседателям. И его осудили, и ему больше всего было жаль Анну Федоровну, которая сидела в публике и улыбалась.

IX

Последний период беременности прошел для Анны Федоровны особенно тяжело, и тяжело не в физическом отношении, а в нравственном. У нее являлись настоящие галлюцинации. Дело в том, что Анну Федоровну неотступно преследовала мысль о первой жене Семена Васильевича. Ведь он ее любил, и ласкал, и так же ухаживал, как сейчас ухаживает за ней. Нет, гораздо больше, потому что тогда не было Настеньки… Разве она, Анна Федоровна, могла бы любить второго мужа, и разве первый не стоял бы вечно перед ее глазами, как единственная мерка для сравнений? Ей казалось, что ревнивая тень этой первой жены наполняет собой весь дом, она даже слышала ее шаги и не раз, по ночам, чувствовала, как кто-то наклоняется над ее изголовьем. Анна Федоровна напрягала все силы, чтобы отогнать от себя эту больную мысль, но все было напрасно. Теперь она часто призывала к себе Настеньку, велела ей неподвижно сидеть на стуле и с мучительной пытливостью рассматривала ее, точно хотела угадать по ней свою предшественницу, ее физический склад, привычки, недостатки, всю душу. Ей хотелось открыть, что она была нехорошая, злая и не любившая мужа женщина, точно в этом могло заключаться ее собственное оправдание.