Укладываясь спать в кабинете, Семен Васильевич думал о том, что все дело следовало повести совершенно иначе, именно ехать сейчас же к Маргарите Егоровне и объяснить ей все. Конечно, мужская гордость возмущалась вмешательством третьего лица в чисто-семейное дело, а с другой стороны, Маргарита Егоровна, хотя с некоторыми дипломатическими предосторожностями, в конце концов, по естественному материнскому чувству, приняла бы сторону дочери, но все-таки это было единственным исходом. Вообще получилось нелепое и скверное положение.

На другой день он встретился с женой за утренним чаем. Оба все время промолчали. Настенька сидела тут же и тоже молча пила свое молоко. Семен Васильевич по лицу жены заметил одно, что в течение ночи она нисколько не одумалась и продолжала оставаться в том же ожесточенном настроении.

– Что же, мы возьмем другую няньку? – спросил Семен Васильевич, отправляясь на службу.

– Это для чего? – удивилась Анна Федоровна. – Совершенно излишние нежности.

– Тогда нужно искать гувернантку…

– Вздор. Я понимаю, что вы готовы назло мне сделать все. Раз вы наймете гувернантку, все закричат: вот мачеха, которая сама не хочет заняться падчерицей. О, я отлично вас понимаю, Семен Васильевич…

Что было тут говорить? Семена Васильевича удивляло больше всего то, что все случилось как-то вдруг и без всякой причины. Он не узнавал жены, этой рассудительной и корректной немочки, которую так любил.

Нелепое положение продолжалось целых три дня. Анна Федоровна продолжала удерживать за собой позицию и подавляла Настеньку своим молчаливым пренебрежением. Бедный ребенок как-то сразу притих и потерялся. Девочка не жаловалась и не плакала, но Семену Васильевичу казалось, что она уходит от него все дальше и дальше, и его отцовское сердце болело тоже молча. Он теперь чувствовал, как жена следит за каждым его движением ревнивыми глазами, и старался при ней не проявлять прежней нежности к дочери, чтобы не возбуждать напрасно ее.

Эти ужасные дни разрешились совершенно неожиданно. Раз, вернувшись со службы, Семен Васильевич застал у себя Маргариту Егоровну, приезжавшую к ним не часто. Старушка прихварывала и считала поездку на Николаевскую целым путешествием. По озлобленному выражению ее лица он догадался, что Маргарита Егоровна все знает, и у него захолонуло на душе.

– Мне с вами нужно серьезно поговорить… – заметила старушка, когда Анна Федоровна вышла из комнаты.

Он этого ждал и приготовился к неприятному объяснению. Они ушли в кабинет, и Маргарита Егоровна притворила за собой дверь.

– Вы, конечно, знаете, что Аня в таком положении… – начала она, с тревогой глядя на него.