Старичок пожевал губами и засеменил куда-то за занавеску.

Девушка сняла с себя шляпу, калоши и пальто. У нее немножко болела голова. По привычке она подошла к зеркалу, но на нее из неровного стекла посмотрело такое уродливое лицо, что она сейчас же отошла. Послышались опять шмыгавшие шаги старика.

– Может быть, закусить прикажете? Только, знаете, у нас все постное, на крестьянскую руку… Пожалуй, и не понравится вам.

– Нет, я хочу только чаю.

– Слушаю-с. А лошадок к которому часу прикажете?

– Я скажу утром.

– Оно бы лучше с вечера.

– Хорошо. Ну, в девять. Тут есть деревня Моркотина, так туда и обратно.

– Моркотина? Так-с… Это совсем в сторону, сударыня, значит, не по тракту… Уж не знаю, что вам и сказать. Ах, батюшки, да ведь Моркотиных-то ведь две: Моркотина-Верх, Моркотина-Низы. Так вам в которую?

– Как две? Впрочем, это все равно. Ведь они недалеко одна от другой?

– Известно, деревни… Уж не знаю, как насчет лошадок. Пожалуй, ямщики-то не повезут…

Одним словом, началось то деревенское вымогательство, которое заканчивается тройною ценой.

За самоваром Татьяна Ивановна просидела часа два. Ее охватило сознание такого одиночества, как еще никогда. Где-то тихо постукивает маятник, где-то лает сонная собака, где-то резко взвизгивает свисток. Потом девушке сделалось безотчетно страшно. Да, страшно жить, страшно за свою молодость, страшно за то хорошее, что она везла с собой в эту деревенскую глушь, страшно за неизвестное будущее. Какие все нехорошие, кончая вот этим благочестивым станционным старцем, ободравшим ее как липку. И все такие же… Бессовестные, гадкие, отвратительные!.. Почему-то ей вспомнилась давешняя чета с тремя детьми. Может быть, они уже теперь дома, в своем гнезде, уложили детей спать, а сами тоже сидят за самоваром. Тепло, хорошо, любовно. Почему одни родятся на свет счастливыми, а другие несчастными?

С последней мыслью Татьяна Ивановна и заснула на том самом диванчике, где сидела, – заснула не раздеваясь. Утром ее разбудил благочестиво-бритый старец и заявил, что лошади поданы.

– Только извините, сударыня, до Моркотиной-то не восемнадцать верст, а целых двадцать восемь. Ребята знают… Вчера-то я ошибся, значит.

– Вы меня считаете, кажется, совсем дурой?

– Помилуйте, зачем же-с?.. Вот поедете, сами увидите-с…

За пару лошадей старец содрал пятнадцать рублей, т. е. ровно вчетверо, и еще пожалел, что не умел взять прямо четвертной билет. Куда ей деться, барыне-то?

Утро было светлое и теплое, так что Татьяна Ивановна поехала в шляпе. Ямщик оказался вчерашний Иван, которому сегодня было, видимо, с похмелья. Он встряхивал своей лохматой головой, ерзал плечами, вздыхал и наконец проговорил: