На этот раз Иван почесал затылок и после некоторого раздумья заявил, что дальше не поедет: ряда была до Низов..

– Как не поедешь?

– А вот так… Ряда. Ваше дело с Митреем Митрачем было… Ежели трешную соблаговолишь ямщику, тогда могу ублаготворить вполне… Что я буду зря коней томить?.. Главное, ряда была до Низов.

Нечего делать, пришлось выдать нахалу три рубля. Татьяна Ивановна с ненавистью смотрела на спину грабителя, изнывая от бессильной злобы.

Кибитка поползла маленькою дорожкой влево от деревни. Через полчаса показалась и Верх-Моркотина, ничем не отличавшаяся от Низов. Здесь Агафью Ефимову было уже совсем не трудно отыскать. Татьяна Ивановна вошла в довольно скверную избу, где ее охватило убийственно-кислою вонью. В первую минуту девушка не могла ничего разглядеть, кроме небольшой девочки, колыхавшей люльку.

– Да ведь это вы, барышня-сударышня! – закричал плаксивый бабий голос где-то у печки.

– Едва тебя разыскала, Агафья…

Татьяна Ивановна устало опустилась на грязную лавку и не могла отвести глаза от девочки. Неужели это ее Наташа? Она не смела шевельнуться, не смела подойти к девочке и только смотрела на нее испуганно-округлившимися глазами. Она не заметила даже, хороша она или нет, какие у нее глаза, волосы, нос, все эти подробности выступили только потом, когда она пришла в себя.

– Энта самая и есть, – шепотом объяснила Агафья, довольно грязная баба с плаксиво-злым лицом. – Наташка, подь сюды… Барыня из городу гостинцу тебе привезла.

III

Девочка сначала смотрела на городскую гостью, а потом быстро кинулась к Агафье и спряталась за ее юбку. Татьяна Ивановна тяжело дышала, точно боялась в маленькой замарашке узнать то бесконечно родное и близкое, что могла только смутно чувствовать. Ей казалось, что и в избе душно, и что недостает света, и что все это какой-то сон.

– Ах ты, дурашливая, перестань! – уговаривала Агафья, стараясь выдвинуть прятавшуюся девочку вперед. – Ведь не чужая приехала! Вот, поглядите, сударышня-барышня, и родимое пятнышко.

Она оголила худенькую детскую ручку и показала повыше локтя две маленькие родинки. Девочка еще больше переконфузилась и даже закричала, когда городская гостья схватила ее, посадила на колени к себе и принялась целовать.

– Милая… милая… милая… Ты ведь моя, моя, моя!.. Я – твоя мама!

Девочка защищалась отчаянно, отталкивая мать прямо в грудь. Светлые глазенки потемнели, бровки сдвинулись, розовые губки сложились строго. Татьяна Ивановна усадила ее на лавку, опустилась на колени и порывисто начала целовать худенькие ручонки, шейку, плечики, всклоченные волосенки.