С. 317. …Priate-qui? <…> Toute n’est caroche… – Русские слова передаются омофоничными французскими: qui – кто, toute – все, n’est – нет, caroche – карета. По наблюдению Шраера, «такой тип русско-французской каламбуристики на грани абсурда восходит к Толстому, у которого в “Войне и мире” Николай Ростов в момент душевной экзальтации прочитывает имя своей сестры Наташи (Natache) как зашифрованное французское слово une tache – “пятно”» (Шраер М.Д. Бунин и Набоков. Ученичество – мастерство – соперничество. 1917–1977. С. 152). У Толстого в сонном сознании Ростова сначала возникает слово «пятно», затем его французское значение – un tache, которое по созвучию наводит его на мысль о Наташе, причем, играя словами, он разделяет имя сестры на части: «На – ташку, нас – тупить, да, да, да. Это хорошо» (Т. I. Часть III, гл. XIII). Это же место из «Войны и мира», по‐видимому, подразумевается и в «Даре», в письме Федора, в котором речь идет о его сестре Тане: «Я Тане на днях написал длинное лирическое письмо, но у меня неприятное чувство, что я неправильно надписал ваш адрес: вместо “сто двадцать два” – какой‐то другой номер, на ура (тоже в рифму), как уже было раз, не понимаю, отчего это происходит, – пишешь, пишешь адрес, множество раз, машинально и правильно, а потом вдруг спохватишься, посмотришь на него сознательно и видишь, что не уверен в нем, что он незнакомый, – очень странно… Знаешь: потолок, па-та-лок, pas ta loque, патолог, – и так далее, – пока “потолок” не становится совершенно чужим и одичалым, как “локотоп” или “покотол”. Я думаю, что когда‐нибудь со всей жизнью так будет» (Набоков В. Дар. С. 454–455).

ЗАНЯТОЙ ЧЕЛОВЕК (сентябрь 1931; Последние новости. 1931. 20 окт.). Рассказ вошел в сб. «Соглядатай».

С. 323. …вокруг некролога будет сиять равнодушная газетная природа… – Перефразированы строки А.С. Пушкина «И пусть у гробового входа / Младая будет жизнь играть, / И равнодушная природа / Красою вечною сиять» («Брожу ли я вдоль улиц шумных…», 1829). Эти стихи – лейтмотив размышлений героя о смерти и судьбе, звучащий до этого в таких его словах: «я, скажем, брожу по улицам… В бою ли, в странствии, в волнах». В недатированной лекции о Гумилеве, написанной, по нашему предположению, летом 1931 г. (т. е. около времени сочинения рассказа), Набоков обратился к той же теме предчувствия поэтом своей смерти: «В конце концов, смертей не так уж много. Пушкин, перечисляя в одном стихотворении разные виды конца <…>, попал на роковой вариант “в бою” – не в силу пророческого озарения, а просто потому, что все формы смерти можно уложить в две строки четверостопного <sic> ямба. Никакого пророчества, никакого предчувствия нет в том, что Гумилев, постоянно думая о смерти, и особенно о смерти насильственной, предполагал, что он умрет не “при нотариусе и враче, а в какой‐нибудь дикой щели, утонувш<е>й в густом плюще”. Несомненно, такую смерть он ставил выше комфортабельной, продленной камфарой агонии в полутемной спальне» (лекция опубликована в издании: Бабиков А. Прочтение Набокова. Изыскания и материалы. СПб., 2019. С. 480–483).