Я думал об этом. Возможно, медведица Сюзи не была таким уж умным медведем, как это себе представлял Фрейд, но в своем роде она все же была умницей.

То, что Лилли однажды скажет, говоря о Сюзи, навсегда останется со мной.

— Ты можешь смеяться над Сюзи, потому что она просто боится быть человеком и иметь дело, как она бы сказала, с другими людьми. Но подумай, сколько вокруг людей, которые чувствуют себя точно так же, но у них не хватает воображения хоть что-то с этим сделать? Может быть, и глупо всю свою жизнь изображать медведя, — скажет Лилли, — но надо признать, что для этого требуется воображение.

Мы, конечно, все прекрасно знали, что такое жить воображением. Отец по-другому и не умел; воображение тоже было для него отелем. Фрейд за пределами своего воображения ничего не видел. Фрэнни, умиротворенная в настоящем, всегда смотрела вперед, а я обычно смотрел на Фрэнни (искал сигналы, некие основные показатели, знаки направления). Возможно, что из всех нас успешнее всего дела с воображением обстояли у Фрэнка, он создал свой собственный мир и жил в нем. А у Лилли в Вене была задача, которая какое-то время помогала ей существовать. Лилли решила вырасти. Должно быть, речь все-таки шла о ее воображении, так как физических изменений мы заметили мало.

Что Лилли делала в Вене? Она писала. Так на нее повлияли чтения Фельгебурт. Лилли хотела одного — стать писательницей; нас это настолько смущало, что мы ни разу ее в этом не обвиняли, хотя все прекрасно знали, чем она занимается. Она и сама была настолько смущена, что никогда в этом не признавалась. Но тем не менее все мы знали, что Лилли что-то пишет. Почти семь лет она писала и писала. Мы узнавали стук ее пишущей машинки; он отличался от стука машинок радикалов. Лилли писала очень медленно.

— Что ты там делаешь, Лилли? — спрашивал кто-нибудь, стучась в вечно закрытую дверь.

— Пытаюсь подрасти, — обычно отвечала Лилли.

Это был и наш эвфемизм для обозначения ее занятий. Если Фрэнни могла утверждать, что она была избита, тогда как на самом деле — изнасилована, если мы ей в этом не противоречили, то, думаю, и Лилли можно было позволить говорить, что она «пытается подрасти», когда она (как мы все знали) пыталась писать.

Словом, когда я сказал Лилли, что в семье из Нью-Гэмпшира есть девочка ее возраста, Лилли ответила:

— Ну и что? Мне еще надо немного подрасти. Может, после ужина зайду к ним познакомиться.

* * *

Робкие постояльцы в плохих отелях часто бывают слишком робки, чтобы вовремя съехать. Они настолько робкие, что даже не осмеливаются жаловаться. А робость их неизменно сопровождается гипертрофированной учтивостью: даже съезжая в конце концов, потому что какой-нибудь шраубеншлюссель напугал их на лестнице, какая-нибудь иоланта съездила кому-то по физиономии в фойе, какая-нибудь визгунья анни своим визгом чуть не довела их до инфаркта или в биде обнаружилась медвежья шерсть, — они все равно продолжают извиняться.