Надо было видеть, с каким удовольствием и радостью вез Лонгиноз к победителю Красное знамя, закрепив его на рукоятке мотоцикла. Успехи обоих друзей радовали его одинаково.

С не меньшим вниманием и заботой относился Лонгиноз к бригадам, работавшим на коллекторах, дренажах и корчевке леса. Особенно радовали его сваны, которых он прозвал живыми экскаваторами, а их руки сравнивал с ковшами этих машин. Когда одна бригада выходила вперед, Лонгиноз сломя голову мчался к другой: что, мол, стряслось с вами, охота вам ходить в отстающих, надо поднажать чуток: «Работать по старинке каждый умеет, а вот быть участником социалистического соревнования не каждому под силу. Для этого надо высокое сознание иметь, понимать, что ты на общую мельницу своим трудом воду льешь», — любил повторять Лонгиноз, подначивая и без того старающихся людей. Но рабочие, зная характер своего начальника снабжения, не обижались на него. Посмеются, бывало, добродушно над хитростью Лонгиноза, потребуют с него в шутку магарыч и продолжают с настроением работать.

Единственная бригада, в которую Лонгиноз приезжал с неохотой, была та, где трудились Кириле Эбралидзе и Тенгиз Керкадзе. Не по душе была Лонгинозу эта парочка. Вроде и работали они неплохо и даже нормы перевыполняли, но было в них нечто настораживающее и неприятное. И еще была в них жадность и, что самое главное, равнодушие к общему делу. А их ехидство и злорадное хихиканье всем порядочно набили оскомину. Но Лонгиноз прилагал все силы, чтобы его не считали пристрастным, и даже для неприятных ему людей расшибался в лепешку. И все-таки не нравились Лонгинозу эти люди. Что поделаешь, дело делом, а сердцу не прикажешь... Лонгиноз был отличным певцом и танцором. Пил он много, но никто его ни разу не видел пьяным. За веселье он готов был душу отдать. Неделя была не неделя, если хоть раз не удавалось ему покутить на славу, на полную катушку, с песнями и плясками, с веселыми тостами, обращенными к друзьям и близким. Стол у него бывал небогатый — сыр и мчади, рыба, зелень и вино, но все это было сдобрено таким весельем, такой жизнерадостностью, что могло показаться шикарным пиршеством.

Стоило ему приехать в бригады, занятые на корчевке леса или на рытье канала, как Лонгиноз тут же закатывал рукава, плевал на ладони и давай махать топором или лопатой с пением «Одойи». Бригада подхватывала песню, и этот гимн труду мощно и торжественно разносился на всю округу.

Было у Лонгиноза еще одно большое увлечение: он руководил ансамблем песни и пляски в коратском клубе. Ансамбль исполнял одишские, имеретинские, сванские, гурийские песни и пляски. Надо было видеть, как легко, ловко и искрометно плясал этот коренастый, грузный и уже немолодой человек, как без всякого видимого напряжения становился на вытянутые в струнку носки, как увлеченно выводил сложнейшие фигуры народного танца...