И Хариттана пришел. Да не один, а с большой компанией. Во дворе затеяли стрельбу. Не по птицам, а — в воздух. После чего все набились в избу, и сват торжественно объявил:

— Слыхали мы, что у вас дочка на выданье, а у нас есть жених...

Вот и все знакомство до свадьбы. Меньше, чем у нынешних молодых пар. Теперь у них обычай долго бегать друг за другом, находить общие интересы, выяснять характеры. Но все равно они не живут лучше, согласнее, чем прожили жизнь Хекла с Хариттаной, которые, народив детей, прокормили большую семью и скотину, одолевали непогоду и бури на этом озере. Когда они в вечерний час на лодке или на лыжах, в жару или в мороз приближались к дому, всегда радовали глаз деревенские огни.

Не светятся теперь огни в Лохиранте и никогда уже не будут светиться.

Хекла бросила быстрый взгляд на сына. Он чему-то улыбался про себя. На высоком кормовом сиденье он возвышался над всеми гребцами. Максиму и без того хватало роста и ширины в плечах. Его ладонь целиком обхватывала рукоятку кормового весла. Хариттана, бывало, хвастался, что в первого сына они решили вложить все лучшее, а в других — что осталось. Детей родилось пятеро. Двое умерли малолетними, один сын погиб на войне. В живых осталось двое сыновей: Максим и младший из детей Хилиппя.

Хекла не могла пожаловаться на сыновей. Оба хорошо относились к ней, оба звали ее жить к себе. Хекла выбрала старшего сына. Его широкие плечи казались более надежной опорой в жизни. Кроме того, дом Максима стоял ближе к родной деревне, сам он редко разъезжал и вообще вел жизнь более спокойную, чем Хилиппя. Переезд к Максиму откладывался лишь оттого, что до последнего времени он жил в двухкомнатной квартире. Теперь он получил трехкомнатную, и одна из них предназначалась старушке матери.

С берега послышались автомобильные гудки.

— Ждут! — обрадовался Максим и закричал: — Еде-ем!

Шоссе шло вдоль берега. Гребцы направили лодку между прибрежных камней. Максим шагнул в воду через нос лодки и стал подтягивать ее. «Всегда-то он такой. Наверно, и на фронте первым лез под пули», — подумала Хекла. Когда гребцы тоже вошли в воду, лодка ткнулась носом в берег.

— Выходи, мама, — и сын подхватил мать под руку, помогая ей перебраться через высокий борт на сухую землю.

— Будто я уже сама не могу выйти, — проворчала мать. — Ох-ох!

О чем говорил этот вздох? О своей беспомощности или о благодарности сыну?

Хеклу посадили в кабину рядом с водителем, Максим залез в кузов к вещам. Гребцы вернулись в лодку.

По гладкому шоссе ехали быстро, но после поворота на проселочную дорогу машину стало подбрасывать на камнях и рытвинах. Наконец она остановилась перед воротами. Из дома выскочил мальчик, за ним не спеша шла полная женщина, чуть постарше, чем полагалось бы быть матери такого маленького сына.

Выбравшись из кабины грузовика, Хекла обняла внука и замешкалась, не зная, как поздороваться с невесткой. Раньше они, бывало, обнимались, иногда им хватало рукопожатия. Тогда это не имело особого значения, другое дело теперь, когда свекровь приехала сюда на постоянное жительство. Невестка сделала замечание сыну, мимоходом протянула руку свекрови и стала гнать ребенка обратно в дом. «Правильно», — поддержала ее про себя Хекла. Ребенок выбежал слишком легко одетым на сырой осенний ветер.

Максим с водителем разгружали вещи. Невестка о чем-то спросила сына и, не получив сразу ответа, повторила вопрос уже сердито.

Хекла привыкла к тому, что не понимала разговора сына с невесткой, но сейчас с беспокойством подумала, как же она будет ладить с ней. По-русски она знала лишь несколько слов, и те выговаривала настолько своеобразно, что внук всегда смеялся, и бабушке не оставалось ничего другого, как присоединяться к его смеху.

Мужчины носили вещи туда, куда им указывала невестка. Хекла попыталась было помочь, но невестка дала ей понять, что ей лучше пройти в дом. Хекле хотелось бы внести в дом все, что они привезли из Лохиранты, но туда были допущены лишь сундук с одеждой и кое-что из посуды. Все вещи, вплоть до матрацев и домашней утвари, оказались в сарае либо во дворе. Дома ей было жаль, что не всю мебель взяли с собой в лодку, здесь же ее огорчила участь привезенных вещей. Там они, по крайней мере, находились под крышей.

Хекла чувствовала себя сейчас более неуютно, чем во время кратких приездов сюда. Она не знала, куда присесть в ожидании: на стул, диван пли в мягкое кресло, в которое она проваливалась так глубоко, что было трудно встать.

Кошка ни на шаг не отставала от Хеклы. Когда она пересела со стула на диван, кошка тут же переместилась и легла у ее ног.

Послышался шум заработавшего мотора, и грузовик уехал. Максим с невесткой Верой и внуком Витей вошли в комнату. Максим не стал снимать пальто.

— Пойду гостей звать, — сказал он.

— А зачем?

— Отметим твое новоселье.

— Брось. Еще чего выдумал, из-за меня.

— У меня одна мама, и она не каждый день меняет местожительство, — Максим подмигнул матери и вышел.

Вера принялась разжигать огонь в плите и ставить самовар; затем поспешила в комнату, чтобы передвинуть стол на середину комнаты. Хекла опоздала со своей попыткой помочь ей. Стол был раздвинут и накрыт скатертью в одно мгновенье, после чего на нем появились блюда и вазы с угощениями. Хекла улыбнулась про себя, наблюдая деловитость невестки. Трудолюбие и быстрота в работе — это черты, более всего ценимые свекровью в невестке. Хекла хотела поставить на стол посуду, привезенную из Лохиранты, но Вера с улыбкой отнесла ее обратно, а корзину поставила на шкаф. Хекла утешилась надеждой, что ее посуда, может быть, сгодится в будни, когда семья будет есть на кухне.

Невестка что-то произнесла ласково и дала в руки Хекле миску с картошкой и нож, по Пути кивнув в сторону плиты, куда пора было подбросить дров.

Внучонок Витя сидел с тарелкой брусники, полученной от бабушки. Сначала губы его скривились, но он быстро привык к брусничной кислинке и начал уплетать ягоды полной ложкой. Время от времени он пробовал заигрывать с бабушкиной кошкой, но старая деревенская жительница с достоинством уходила под стул. Мальчику игра надоела, и он с удвоенным аппетитом налег на бруснику.

О приходе гостей договорились заранее. Сейчас Максим обходил их, сообщая точное время сбора: восемь часов. В поселке жило несколько старушек возраста Хеклы, тоже из Лохиранты, но они условились между собой, что им по,стоит мешаться с молодежью. У старушек свои воспоминания, и найдется время, чтобы собраться своим кругом.

Обойдя всех приглашенных, Максим остановился возле дома, в котором жили учителя. Немного помедлив, он решительно поднялся на второй этаж и постучал в дверь.

— Кто там? — спросил знакомый голос.

— Это я, — ответил Максим. — Импи, дело есть.

— Импи открыла дверь.

— Добрый вечер, Импи.

— Здравствуй. Входи.

— Мама... Мать покинула Лохиранту и переселилась ко мне насовсем.

Импи уже знала об этом и только кивнула в ответ.

Я пришел пригласить тебя к нам. Отметим мамино новоселье.

— Чего только ты не выдумаешь, — улыбнулась Импи после паузы. — Так Вера послала пригласить меня?

— Нет, я сам. Вспомнил прошлое и вот завернул к тебе.

— Ой-ой, прямо расчувствоваться можно.

— Брось, Импи. Я ничего не забыл, поверь. Почему ты смеешься надо мной?

— Не над тобой я смеюсь, а над тем, что ты сказал.

Импи встала, вынула из комода фотоальбом и, полистав его, протянула Максиму:

— Вот эту ты вспомнил, а не меня.

В альбоме была, размером со страницу, фотография Импи в молодости. Со снимка смотрела красивая светловолосая девушка. Смотрела так доверчиво, словно во всем мире не было зла и нечего было бояться. Надо только найти свое место в жизни и стать счастливой.

— Да, ты вспоминал эту, — повторила Импи, когда Максим разглядывал фотографию. — Все в прошлом.

— Я был влюблен в тебя, отчаянно влюблен. Ты верила мне тогда?

— Верила. Верила. От всего этого осталась только старая фотография. Пожелтевшая и выгоревшая. Больше ничего.

Максим переводил взгляд с фотографии на Импи и обратно.

— Сравнивай, сравнивай, — засмеялась Импи. — Я правды не боюсь.

Максим искал сходства между снимком и Импи. Глаза прежние, большие и серые, взгляд серьезный и в тоже время мечтательный. Новыми были маленькие морщинки на лбу и вокруг глаз.

— Мы уже в таком возрасте, что нам не к лицу дурачиться. Надо быть степенными и солидными, как того требует положение уважаемого дорожного инженера и заслуженной учительницы. — Импи шутливо погрозила пальцем. — Ты что же, хочешь, чтобы Вера пришла искать тебя здесь?

— Ты меня прогоняешь?

— Я только спросила.

— Приходи сегодня к нам, Импи.

Импи на минутку задумалась и сказала:

— Хорошо. К твоей матери я приду. Попрошу ее навещать меня. У тебя хорошая мама. Моя была такой же. Нельзя их забывать. Их остается все меньше, старых карельских матерей.

По пути домой Максим пожалел, что пустился в воспоминания у Импи. Ну и болван же! Показал себя в смешном свете. Но что он мог с собой поделать? Импи права: прошлое, хранимое его памятью, похоже на пожелтевшую, выгоревшую фотографию, и только. Но все же высказал, что лежало на душе. Теперь можно успокоиться и все забыть.

Так он решил, сам того не замечая, что в памяти продолжало всплывать то одно, то другое. Золотое было время! В памяти оно представало, быть может, более прекрасным, чем было в действительности. Каждый поступок, каждый шаг он тогда взвешивал: как посмотрит Импи. В годы учебы в Петрозаводске он ходил по той же стороне улицы, по которой, он знал, ходила Импи. Искал невидимые следы ее ног.