Матвея Геттоева как начальника лесопункта из того, что говорил Хуотари, интересовал лишь вопрос о квартире. Он не верил, что Хуотари так просто сам сможет отдать захваченную жилплощадь. Такое чудо произойдет только в том случае, если живущая в Петрозаводске дочь Хуотари получит в городе квартиру для родителей.

А Максим после слов Хуотари задумался: отмечается новоселье матери, а о ней почти забыли. Когда гости начали хвалить стол, Максим заметил:

— Мама тоже мастерица печь и жарить: калитки, рыбники, шаньги, пироги. Ее хотели в юности отправить на курсы домоводства. Когда она ездила в Финляндию на заработки.

— Это были курсы для прислуг, — уточнила Хекла. — Сперва надо было научиться читать.

Хекла стала неторопливо рассказывать, Максим вставлял свои дополнения.

Хекла была еще совсем молодой девушкой, когда захотела заработать денег и повидать мир. В Финляндии, в одной деревенской усадьбе, ее взяли в скотницы. Ее не пугала работа, знакомая по дому, где в хлеву стояла одна коровенка. Но чтобы ухаживать за пятнадцатью коровами, требовались иные навыки. Хекла быстро научилась всему и привыкла. Хозяин удивился, что в восточной Карелии есть такие смышленые и миловидные девушки. Ему пришло в голову выучить Хеклу на горничную. Хозяйка возражала: поди знай, чем и кому отплатят жительницы Карелии за свое обучение и прочие благодеяния, они ведь живут с русскими в добром согласии. Пусть девушка остается в скотницах.

Когда хозяйка стала слишком придирчивой, Хекла попросила расчет, решила уйти из усадьбы. Глаза хозяйки округлились: «Господи помилуй, карелке еще и зарплату!» Она начала ругаться словами, которые употребляла только на скотном дворе. Потом разошлась так, что стала размахивать метлой: «Вот тебе расчет, еще хочешь?» Хекле и этого хватило, и даже с лихвой. А за излишки принято давать сдачу. Она схватила другую метлу и давай хлестать хозяйку по чем попало. «На помощь!» — закричала хозяйка. И скотница поспешила уйти из усадьбы в чем была. Вернулась в Карелию и с тех пор больше никогда не искала хлеба в чужих краях. Разве только в эвакуации, в годы войны.

Матвей Геттоев стал что-то вполголоса говорить Хилиппе.

— Когда собираетесь перейти на пятнадцатый участок? — спросил Хилиппя.

— Это зависит от твоего брата, — ответил собеседник и обратился к Максиму: — А когда ты закончишь работы на дороге?

— Мне нужна помощь.

— Сколько человек? Самосвалов у тебя хватает?

— Хватит, если дашь пять-шесть рабочих. Но кроме дороги есть работа и в другом месте.

— Лесовозная дорога сейчас самое главное.

— Надо бы и в поселке дороги поправить, а то просто стыд берет.

— Стыда не оберешься, если не выполним план по заготовке и вывозке. Через поселок лесовозы не направим, хоть бы ты даже построил такую улицу, как в Москве проспект Калинина.

— Порожние лесовозы и то развалятся, пока через поселок доберутся до гаража, — стоял на своем Максим.

— Не имею ничего против ремонта улиц в поселке, — сказал начальник. — Когда протянешь лесовозные дороги куда следует, тогда, если найдешь время, хоть бетоном заливай поселковые улицы.

— Лесовозным дорогам конца не видно, потому что ты загоняешь бригады все дальше в лес, — Максим был явно настроен поспорить. — Улицы надо было сделать сначала или хотя бы одновременно с домами. Работа подвигалась бы быстрее и качество домов было бы лучше.

Максиму трудно было говорить вполголоса.

— О чем они спорят? — спросила Хекла у Импи.

— О том, что улицы в поселке хуже, чем дороги, — прошептала Импи.

В спор включился водитель, тоже выходец из Лохиранты:

— Если бы шоссейная дорога была проложена в Лохиранту, нам не пришлось бы покидать родную деревню.

Хекла выразила сомнение:

— Очень уж длинная получилась бы дорога вокруг озера.

Вере надоело слушать.

— Как на собрании. Вам хорошо спорить, а тут еда остывает.

— Здесь все-таки лучше, чем на собрании, — засмеялся Геттоев. — Там решение записывают в протокол и забывают, а у нас оно утверждается тостом. — Он поднял рюмку. — Пьем за то, чтобы дорожный инженер Максим Харитонович Кюнтиев обеспечил завершение строительства дороги на пятнадцатый участок не позднее первого октября. Кто за, прошу поднять бокалы. Кто против? Кто воздержался? Подсчет голосов показал, что воздержался только означенный инженер Максим Харитонович Кюнтиев.

— Сам же будет каяться. Почему не угощаетесь маринованными грибами? — И Вера схватила рюмку Максима.

Грибы всем нравились, их ели, похваливая. Закусив, Геттоев продолжал:

— Я тоже не против улиц, насаждений и тому подобного. Но от нас прежде всего требуют кубометры, а все остальное потом. Каждый день определенное количество кубиков. Если мы не будем точно по графику изо дня в день их давать, начальника прогонят с места и назначат другого, например Максима Харитоновича. И увидите, что он тоже начнет требовать только кубометры, а никакие не улицы. А я, когда уйду на пенсию, буду говорить, что это безобразие, что на улицах черт ногу сломит. И что нет стадиона. Я бы не хуже других знал, чего требовать, и требовал бы.

— Нельзя противопоставлять: либо улицы, либо кубики, — с некоторым сомнением в голосе отозвался Хилиппя. — Надо делать и то и другое. Каждый день и на каждом шагу улучшать жизнь, украшать ее. А что ты скажешь, Импи?

Импи задумчиво произнесла:

— У Максима Горького где-то написано, что каждый день — это как целая жизнь. Только прожить его надо так, словно тебе сейчас предстоит умереть, но неожиданно даровали еще день жизни.

А начальник лесопункта и секретарь райкома уже были заняты разговором на другую тему. Геттоев говорил:

— Вот это руководитель так руководитель! Человек дельный и широкого размаха!

Хилиппя неохотно соглашался:

— Все это так: дельный, широкого размаха и прочее. Но нам трудно с ним. — Хилиппя невольно взглянул на Импи и добавил, понизив голос: — Одним словом, я уверен, мы найдем общий язык. Впрочем, не будем здесь об этом.

В окно было видно, что к крыльцу подъехала машина Хилиппы. Геттоев взглянул на часы:

— Коли уж нас сегодня принимали здесь так хорошо, то не окажем ли и мы со своей стороны одну приятную услугу хозяевам? Самые приятные гости, как известно, те, которые вовремя догадываются поблагодарить и исчезнуть.

Один из гребцов, которые везли Хеклу, спросил у нее при прощании:

— Можно мне переночевать в вашем доме, если я соберусь в субботу туда порыбачить?

Хекла обрадовалась. Она стала без переводчика объяснять ему, наполовину по-русски, наполовину по-карельски:

— Ночуй, ночуй, ключ в замке. В кладовке есть сети, там увидишь. Не забудь только высушить. Когда сеть хорошо высушена, рыбы попадается много.

Максим, услышав ломаную русскую речь матери, засмеялся:

— Я и не знал, что мама так хорошо говорит по-русски.

— А что? — Хекла была довольна похвалой сына.

Импи попросила Хеклу приходить к ней запросто, когда ей захочется. Обещала и ключ дать, на случай, если самой не окажется дома.

Когда Хилиппя стал одеваться, Хекла всполошилась:

— А-вой-вой, ты разве не останешься ночевать?

— Не могу я, мама, в этот раз. Завтра надо рано встать. Но я буду часто наезжать. Татьяна сегодня не смогла приехать. Просила передать, что мы ждем тебя к нам.

— Ну-ну! — поторопил его Максим. — Машина ждет.

— Да ведь и здесь места хватает. И знакомых много, — Хекла хотела еще что-то добавить, но Максим не дал ей поговорить о приглашении Хилиппы. Значительная разница в годах между братьями научила Хилиппу уважать старшего брата и слушаться его.

Было уже за полночь, когда стали проветривать комнату от табачного дыма. На улице шумел ветер, он отыскивал в осеннем воздухе мельчайшие капли влаги и швырял их об оконные стекла.

Витя давно уже спал. Максим помог отнести посуду в кухню. Хекла мыла, Вера споласкивала и вытирала, ставила в буфет.

Максим уже лежал в постели, когда услышал за стеной, как мать опустилась на пружинный матрац и глубоко вздохнула. Неизвестно, о чем она вздохнула. Вечер прошел хорошо. Маме здесь тепло и есть все, что ей нужно. Максим задумался. А так ли все просто? Старому человеку мало иметь лишь еду и тепло. Сегодня отмечали мамино новоселье, и то о ней нет-нет и забывали. А в будущем? Не об этом ли она вздохнула? Но у Хилиппы ей было бы не лучше. Здесь хоть старые знакомые есть. Будут ходить в гости друг к другу — так и время незаметно пролетит. Хорошо, что Импи, кажется, любит маму. Она чутка к пожилым людям. Или как? Ну да бог с ней. Но мысли Максима все же еще задерживались на Импи. К матери она относилась нежнее его самого. И в этом не было притворства. Импи не умела притворяться.

Из-за приоткрытой двери послышалось ровное материнское дыхание. Прислушиваясь к нему, Максим мысленно унесся в далекое-далекое прошлое. В комнате было темно, и Максиму легче вспоминалось с закрытыми глазами.

Сколько же лет ему было тогда? Не стоило подсчитывать годы. Достаточно знать, что он был тогда маленьким мальчишкой. Летнее или осеннее утро? Это тоже не имеет значения. Он вспомнил, как шуршал тростник, когда пос лодки врезался в него. Над озером нависла какая-то удивительная дымка, таинственная и успокаивающая. Он часто попадал на озере в туман, но не в такой. И весла никогда так мягко не касались лодочных бортов. Посреди лодки кучей лежали мокрые сети. В берестяном коробе поверх другой рыбы был брошен большой сиг. Он бил хвостом, задевая других рыб, и слышался тихий шелестящий звук. Волны утихли, лишь изредка еле слышно плескалась о лодку вода. Вот и все звуки. Вокруг ничего не было видно, кроме передвигавшихся неизвестно куда клочьев тумана, похожих на пучки серой шерстяной кудели. Мама спокойно гребла, словно знала, что лодка сама найдет дорогу домой. И она нашла. Маленький Максим изумился, когда неожиданно в тумане показался родной дом и из трубы поднимался дым, тоже цвета густого тумана. Это было необыкновенное чудо! Не берег, не пристань, а дом первым как бы вышел из тумана навстречу им. Как если бы они подплыли к нему по воздуху. Дом возвышался над ними. И казался более высоким и широким, чем прежде. Сразу повеяло теплом, хотя они сидели в лодке, все еще окутанные туманом. Как могло возникнуть такое чудо? Может быть, туман шел понизу, над поверхностью воды, над заливом, берегом, спуском к озеру, а выше его не было? Нет, лучше не думать, как и почему, — это прерывает нить воспоминаний, так приятно согревающих сейчас душу. Потом они с мамой понесли рыбу сквозь туман наверх в теплый дом... Да, это уже было другое воспоминание, которое почему-то не оживало, как первое, едва он закрыл глаза. Но и первое не повторилось. Словно в картине памяти поднялся ветер, разогнавший вчерашний туман. Родной дом проступил четче, но уже в уменьшенном виде и в сером цвете...