Между ними была разница в шесть лет, но случилось так, что они приехали учиться в Петрозаводск одновременно, только в разные училища. Сначала их, земляков из одной деревни, соединяла общая грусть по дому, потом они так привыкли бывать вместе, что уже не могли обходиться друг без друга, когда выдавалось свободное время.

По окончании учебы они уже собирались начать совместную жизнь. Но началась война, и Гитлер смешал все их планы. Оживленно переписывались они лишь в начале войны. Адреса эвакуированных и фронтовиков часто менялись, независимо от них самих. Потом они нашли адреса друг друга, чтобы расстаться навсегда. Импи написала, что она полюбила и вышла замуж, но всегда с теплотой вспоминает честного, трудолюбивого, хорошего и доброго земляка Максима... Что она принимала свое нежное отношение к Максиму за любовь, но полюбила только теперь... Ее избранником был русский инженер, воевавший на Карельском фронте.

Потом, когда инженер, демобилизовавшись, уехал из Карелин, Импи не последовала за ним, а осталась здесь с дочерью.

Прошли годы. Дочь Импи уже учится в Петрозаводском университете.

Любовь часто бывает капризной. А что такое вообще любовь? Каждый влюбленный думает, что понимает, но объяснить не может. Ее толкуют, о ней спорят психологи, философы, поэты, критики, но никто не знает о ней ровным счетом ничего. К такому выводу пришел Максим в своих размышлениях. Никакой любви и не существует... Хотя поди знай, может, она и есть.

Но тот снимок... Импи на нем такая красивая и... и совсем почти не изменилась, хотя прошли годы.

Он взглянул на часы при свете фонарика. Время ползло медленно. Эх, иметь бы волшебные часы, чтобы повернуть стрелки на восемь, — и сразу появилась бы Импи! Но он-то хорош! Решил ведь не думать больше о ней. Вспомнился бывший муж Импи. Он вернулся в Карелию, обосновался совсем недалеко отсюда. Но с новой семьей. Так что пусть Импи живет как знает. Поставив на этом точку, Максим вздохнул.

Навстречу попалась женщина, работающая в местном доме приезжих. Она сказала, что у них поселился какой-то Дорофеев, интересующийся Максимом.

— Какой Дорофеев?

Максим решил сам зайти в гостиницу. Моложавого вида мужчина протянул ему руку. Этой весной Максим отдыхал с ним в одном доме отдыха в Сочи. Дорофеев работал в Петрозаводске, но где именно, Максим уже забыл.

— Что тебя сюда занесло?

— Ты же сам звал погостить и порыбачить.

— Летом надо было приезжать. Ну так пошли сейчас к нам. У нас небольшой праздник. Мать из деревни переселилась ко мне.

— Спасибо, пойдем. — Дорофеев надел пальто, и они вышли. По дороге он рассказал, что летом проездом был здесь с друзьями на рыбалке.

— Не успел разглядеть, как у вас красиво, но одно заметил, — улыбнулся он. — Редко в какой деревне умеют так основательно обругать человека, как здесь. Мы остановили машину вот тут, около магазина, и я вышел, чтобы купить селедки. Отдыхающим на лоне природы она бывает нужна. В рыбный отдел стояла очередь, но люди хотели пропустить приезжего вперед. Продавщица была симпатичной, хотя слова у нее нашлись самые отборные: «Всякие проходимцы лезут тут без очереди! Ясное дело, сперва налижутся по самую завязку, а потом на закуску селедки и захочется». И пошла, и пошла. Но селедку все же взвесила и швырнула мне. Я осмелился попросить завернуть ее в бумагу. Тут полился настоящий словесный поток: «Еще и завернуть! Еще и воображает. В шляпе и при галстуке...» И так далее. Одним словом, если бы устроить среди продавцов соревнование в ругани, то эта тетя наверняка заняла бы первое место. Люди кругом хохочут, мол, то ли дело у нас: сначала обругают человека, потом его шляпу и галстук; наша, дескать, умеет отбрить. Они имя ее назвали, но я забыл.

— Вера.

— Верно, Вера. Пойди как-нибудь в магазин, услышишь, как она отвечает.

— Зачем в магазин, когда я ее и дома могу слушать. Вера моя жена.

— Да что ты! — Дорофеев остановился, будто натолкнувшись на стенку, и взорвался громким смехом. — Ну надо же! Откуда мне было знать!..

— Пошли, пошли, — поторопил Максим. — Не робей, сегодня она не будет ругаться.

Дорофеев пошел за Максимом и вдруг, схватив его за рукав, спросил:

— Слушай, кто у вас завмагом?

— Вера. Их всего-то там два продавца.

— Постой-ка. Похоже, что мне у вас не повеселиться.

— Как так?

— Ты, наверно, забыл, кто я. Ревизор по орсовским магазинам. Меня с работы снимут, если я сегодня буду пировать у твоей жены, а завтра ревизовать ее магазин.

Максим стал уговаривать его, возражать, какая, мол, разница, если честно выполняешь свои обязанности, но Дорофеев не согласился. И они разошлись. Дорофеев отправился в клуб, где, кажется, намечалась какая-то лекция.

Когда Максим пришел домой, он услышал как раз те слова, которые ожидал услышать:

— Где тебя носило весь вечер?

Максим не успел ответить, как Вера втолкнула его в комнату, где был накрыт стол.

— Нравится?

Верин стол стоило похвалить. Это верный способ поднять ее настроение. Да его и нельзя было не похвалить. готовить еду и накрывать на стол — любимое Верино занятие. Она усердно читала книги по кулинарии. В приятельницы к ней легче всего попадали те, кто понимал толк в приготовлении разных лакомств. Женщина неискусная в кулинарии, по мнению Веры, ничего не стоила. Про Импи она могла выразиться так:

— Ей все равно, что подадут.

Веру приглашали хозяйкой и советчицей на все семенные праздники в поселке: на свадьбы, дни рождения, именины. Дома она по малейшему поводу любила устраивать пирушки. Она была инициатором и этого вечера.

Максим похвалил стол:

— Это совсем как в сказке про скатерть-самобранку, на которой есть все, что пожелаешь. И как ты ухитряешься это приготовить?

— Подлизываешься, — пробурчала довольная Вера.

— Ну и мастерица наша невестка! — бесхитростно похвалила Хекла. И спросила: — Как Импи поживает, видел ли ты ее?

— Придет, придет Импи, — ответил Максим и на вопросительный взгляд жены пояснил по-русски: — Мама спросила, пригласил ли я Импи.

— Так вот где ты пропадал! — на Верином лбу обозначились грозные складки. — Смотри, чтобы она не стала бегать сюда каждый день.

— Мама может ходить к ней, когда ей захочется.

Чтобы покончить с пререканиями, Максим сказал:

— В доме приезжих поселился некий Дорофеев, с которым мы вместе отдыхали в Сочи.

— Ну и что? — рассеянно откликнулась Вера.

— Говорит, что однажды летом ты и его обругала.

— Неужели я должна всех их помнить?

— Кто к нам придет? — спросила Хекла у сына, разглядывая длинный стол и обилие стульев.

— Знакомые. Придет и большой чин... — Максим взглянул на мать многозначительно.

— А-вой-вой! Зачем ты пригласил больших начальников? Посидели бы лучше своей семьей и с хорошими знакомыми.

Дверь отворилась, прибыли первые гости.

— Ты о нем говорил? — обрадовалась Хекла. — С этим начальником я знакома, свои мы.

Вошедший протянул руку Хекле, затем обнял ее за плечи. Это был начальник лесопункта Матвей Николаевич Геттоев, тоже родом из Лохиранты, но почти с малолетства уехавший в другие края на заработки в лес. Он был старше Максима, уже в пенсионном возрасте, но по внешнему виду трудно было определить его годы. Морщинам нелегко отыскать себе место на лице с задубевшей от ветров и морозов кожей, на лице, которое наливается здоровым румянцем на свежем воздухе. Геттоев ходил всегда в ватнике вместо пальто. На сей раз на нем был черный выходной костюм с нейлоновой рубашкой, правда, без галстука, которого он терпеть не мог. Он соглашался надевать галстук лишь в самых крайних случаях.

— Добро пожаловать в Мянтуваару! — приветствовал Геттоев Хеклу. — Наконец-то ты среди людей.

— Да вот, прибыла, как видишь.

В окне показалась остановившаяся перед домом легковая машина. Из нее вышел пассажир, и машина уехала.

— Приехало крупное начальство, — шепотом сообщил матери Максим.

Когда гость шагнул в комнату, Хекла на миг обомлела, хлопнула себя от радости по бокам и кинулась гостю на шею, упрекая Максима:

— Постыдился бы обманывать старую мать. Сказал, большой чин, а это же мой родной сын приехал, Хилиппя!

Это рассмешило Максима.

— Слышишь? Для матери ты никакой не чин и не первый секретарь райкома. Родной сын и Хилиппя. Вот и все твои должности.

Хилиппя обнял мать и, здороваясь с другими, ответил брату:

— Родной сын — это хорошая должность. О ней не мешало бы всегда помнить. — Он протянул пакет матери: — Тут шерстяная кофта. Впереди зима.

— Да мне хватает всего. Зачем ты ее купил? У самого есть кого одевать.

Но по глазам было видно, что мать растрогана.

Вите достался кулек с конфетами. Раскрыв его, он поспешил показать дяде тетрадь для рисования, которую тот и прежде перелистывал. В тетради появились новые Витины рисунки. На развороте с одной стороны громоздился город, над которым реял красный флаг, с другой — текла широкая синяя река с красными флагами вдоль берегов. Под рисунками значилось: «Папин Кенигсберг» и «Папин Одер». Они были нарисованы ко дню рождения Максима.

— А я и не знал, что у папы есть свой город и своя река, — улыбнулся дядя Хилиппя.

— Папа же их брал, — удивился дядиному неведению мальчик.

— Действительно, — подтвердил дядя. — Ну тогда все правильно.

Вошел стройный молодой человек. Он снял пальто и тщательно причесал черные волосы перед зеркалом, поправил галстук и только потом отвесил общий поклон. С Хеклой он поздоровался за руку и что-то дружески сказал по-русски, глядя ей в глаза.