— Кто это? — тихо спросила Хекла у сына. — Что он говорит?

— Это тот самый, — улыбаясь, прошептал Максим. — Наш доктор. Будь с ним поласковее — и заполучишь зятя.

— Так, это тот самый и есть? Здравствуй, здравствуй, сынок, присаживайся.

Вошла Импи и, не раздеваясь, кинулась обнимать Хеклу.

— Наконец-то приехала! Уж я ждала, ждала, как родную маму.

— Так ведь и ты мне как дочь, — Хекла утерла слезы. — Давно же мы с тобой не виделись.

Гости продолжали подходить. Пришли гребцы, ездившие за Хеклой в Лохиранту, водитель, доставивший ее к самому крыльцу. Входили товарищи Максима по работе, с некоторыми из них Хекла была знакома. Максим помогал гостям раздеваться. Импи вполголоса представляла Хекле прибывающих и одновременно переводила ей с русского языка приветствия гостей.

— И у меня была хорошая мама, Хекла, ты помнишь ее? — спросил начальник лесопункта.

— Давно уж ты без матери остался, — ответила Хекла. — Она была старше меня лет на десять.

— Похоже, сегодня в этом доме придется поголодать, — обратился Геттоев к Вере, потирая руки.

— Как так? — изумилась хозяйка.

— Твой стол как произведение искусства, им можно только любоваться, тронуть его страшно.

Хеклу посадили на почетное место между Импи и поселковым врачом.

Первый тост подняли за Хеклу, которую с этого момента причислили к жителям Мянтуваары. Хекла возразила:

— Не надо пить за меня. Выпейте лучше за Лохиранту, помяните ее. И там тоже люди жили. Там ведь и вы ходить учились. А потом разбрелись по свету кто куда...

— Правильно! — согласился Матвей Геттоев. — Тост в честь всех выходцев из Лохиранты. В честь Хеклы, Хилиппы, Максима, Импи... Сколько нас здесь?

Слово взяла Импи:

— Предлагаю тост за Марину, хотя ее и нет сейчас с нами.

— Правильно, выпьем за врачей, — поддержал начальник.

Молодой врач смутился, потому что за Марину и за него подняли общий тост. Покраснев, он заявил:

— Марина Максимовна считалась лучшей студенткой нашего курса. Я верю, что перед ней откроется большая дорога.

Когда Импи перевела это Хекле, та подтвердила:

— Марина и в детстве была хорошей девочкой. В Лохиранте всегда просила: «Бабушка, спусти лодку, поедем рыбачить, поймаем золотую рыбку, она даст все, что попросишь». Такую сказку она вычитала из книжки.

С Марины разговор легко переключился на ее маму, хозяйку этого стола. Геттоев спросил:

— Максим Харитонович, где ты нашел такую хорошую хозяйку, Веру Анисимовну? Золотая рыбка принесла? Может, золотая рыбка накрыла этот стол?

— Я ее нашел в Германии.

— Фронтовые, значит, друзья, — Геттоев сделал вид, будто догадывается, хотя знал историю этой пары. — Значит, Вера перевязывала твои раны, когда ты истекал кровью? Любовь победила смерть, так ведь?

— Почти, по не столь поэтически. Война к тому времени уже кончилась. Кровопролитие кончилось. Нашел я ее в военторге. Там лились водка и пиво. Там и любовь победила. Взял и сделал предложение...

Долго собирался, прежде чем решился, — уколола его Вера.

— Да, мужественный был поступок, — с улыбкой подтвердил Максим. — На следующее утро командир дивизии вручил мне медаль «За отвагу».

После минутного молчания Максим задумчиво продолжал:

— Это было летом 1945 года.

Импи поняла, что это относилось к ней. Роковое ее письмо он получил осенью 1944-го. До Веры тоже дошел смысл последней фразы. Она добавила довольно ядовито:

— Я пожалела его, когда бывшие любовницы ему отставку дали.

— О чем они говорят? — спросила Хекла у Импи.

— Перешучиваются.

Настроение у Веры изменилось. Она начала говорить прерывисто, как бы глотая слезы:

— Да, я тогда была в военторге, но... Не думайте, что война для меня только в этом и заключалась. Мне тоже хватало страданий, больше, чем... И у меня был... Думали, что вместе встретим победу... Но я встретила ее одна. Вам не понять. Все мне было безразлично. Так вот, Максим пригласил в кино. В каком это городе было?.. Все равно, в кино так в кино. Кругом праздновали победу... Много дней подряд... У меня праздника не было. В самый канун победы... у меня не осталось в жизни никого. Если бы могла плакать, полегчало бы... Впрочем, это к делу не относится. Мне тогда было все безразлично, понимаете? Без-раз-лич-но! Одним словом, раны войны, когда кровь не течет, а застывает в сердце... Я была заморожена. Война меня заморозила. Кого угодно могла я тогда послать к дьяволу...

Максиму стало неловко за жену.

— Успокойся, Вера, прошу тебя...

Вера вытерла глаза и заставила себя улыбнуться.

— И мы пошли смотреть, где жил Максим. Добрались туда с трудом. Улицу засыпало обломками разрушенных домов, и надо было перелезать через них. Ноги и руки в кровь разодрали. Нашли уцелевшую часть дома, в котором жил Максим. На улице темно, хоть глаз выколи. Он зажег свечку. Посидели, потом он начал уговаривать меня остаться на ночь. А мне все так надоело. Под конец даже зло взяло. Что, говорю, ты канючишь, я и не собираюсь уходить, там шею свернуть можно.

В комнате принужденно засмеялись. Усердней заработали ножи и вилки. Хекла спросила у Импи:

— Что они смеются?

Импи перевела кратко:

— Смешное вспомнили.

Снова помолчали.

— О чем это Хуотари задумался? — обратился Максим к местному счетоводу, не проронившему еще ни слова. Он и ел без всякой охоты и не допил даже первой рюмки красного вина.

— Ни о чем особенном... — Хуотари вытер огромным носовым платком широкую лысину. — Могу сказать, если не рассердитесь. — Он отодвинул от себя рюмку. — Это не застольная речь, и не всем она понравится, но лучше сказать начистоту. Что здесь празднуют? Последний житель Лохиранты покинул нашу родную деревню. Старый человек вынужден оставить дом, место, где родился, жил...

Глаза благодарной Хеклы наполнились слезами. Нашелся хоть один понимающий человек, Хуотари заметил это и повысил голос:

— Жители Лохиранты покидали родную деревню не в поисках милостыни, как в капиталистических странах. Но для них это не безболезненное событие, и отмечать его нет никакой причины. Переезд на новое местожительство не обходится без трудностей. Человек — не шашка на доске, которую можно так просто переставлять...

— И говорит, и говорит... — Веру раздражала тягучая речь Хуотари, тем более что она ни слова не понимала. Ее обижало и то, что ни одно из приготовленных ею блюд не нравилось этому гостю. — Здесь ведь не собрание...

— Минуточку, Вера Анисимовна.

Хилиппя спросил у Хуотари:

— А что ты предлагаешь?

— Что я могу предложить? У меня нет никакой власти. Как вспомню деревню, прибрежные камни, березы возле дома, ледоход на Лохиярви — сразу слышу кукушку. Нигде они не кукуют так, как в Лохиранте. Хотите верьте, хотите нет, но иногда такая тоска разбирает, что хочется бросить все к черту и вернуться туда, где раньше жили.

— И квартиру бы в Мянтувааре бросил? — насмешливо спросила Импи.

— Конечно. Я готов ее бросить. Так, наверно, и сделаю, когда на пенсию выйду.

— Что думает об этом Импи? — спросил Геттоев. — Ты же иногда пишешь в газеты. Хуотари может подкинуть тебе интересную тему.

— Но я... — Импи задумалась. — Я не пишу юмористических рассказов.

— И я не шутки шутил, — обиженно поджал губы Хуотари.

Хилиппя выжидательно посмотрел на Матвея Геттоева.

— Да, Хуотари не шутит, — Матвей откашлялся и продолжал: — Хуотари говорит всерьез, что часы жизни надо остановить и заставить стрелки кружить в обратном направлении.

Хилиппя поддержал его:

— Так оно и есть, Хуотари. Чтобы жить, как жили раньше, надо пойти назад, надо отказаться от всего, что достигнуто нами и до нас. Д-да. И от того, что сделано для нас. Если бы прежние жители Лохиранты держались твоей точки зрения, Хуотари, и не смотрели вперед, то и Лохиранты бы не было, и тебе некуда было бы податься. Может быть, ты все-таки шутил?

Хуотари промолчал, и тогда продолжал Матвей Геттоев:

— Я тоже люблю вспоминать Лохиранту, хотя давно уехал оттуда. Но я не вернусь, во всяком случае не стану жить по старинке. Если даже и выйду на пенсию, как только найдется человек на мое место. Боюсь, Хуотари один переселится в Лохиранту. Вряд ли жена и дети поедут. Так что квартира не освободится...

Хуотари прервал его:

— Нас с тобой, Хекла Ивановна, никто не понимает. Но между нами есть различие: тебе остается только сидеть да слушать, а я могу поступать, как мне захочется.

Хуотари встал, поклонился всем и объяснил:

— Извините меня, но я привык по вечерам смотреть телевизор и рано ложиться спать.

— Телевизор — вещь хорошая, — ответила Хекла. — Теперь и я буду смотреть каждый вечер.

Как только Хуотари вышел, Импи рассмеялась:

— До чего же ты, Хекла, умно ответила ему!

Вопрос о квартире Хуотари был не прост. Они с женой жили в старом поселковом бараке, который уже не стоило ремонтировать. Однако его еще не снесли, потому что квартир не хватало. Когда Хуотари узнал, что Максиму дали новую трехкомнатную квартиру, он начал бомбардировать заявлениями начальника лесопункта, парторга, местком, директора леспромхоза, чтобы бывшую двухкомнатную квартиру Максима отдали ему. Но в жилье нуждались многие семьи, причем больше, чем Хуотари. Вопрос о квартире еще не был решен, когда в день переезда Максима Хуотари перевез туда свои вещи. В конце концов не оставалось ничего другого, как официально признать самовольные действия Хуотари.