Некоторые дорефлективные верования и моторные действия жертв травмы появились в результате того, что насильник пытался внушить своей жертве идеи, в которых он злонамеренно искажал реальность (Janet, 1910/1911, 1919/1925). Ложные идеи могут сообщаться жертве явно или косвенным образом. Например, в случае детского сексуального насилия ребенку часто говорится: «Это ты соблазнил(а) меня, потому что ты плохой/ая», – поэтому АЛ жертвы соглашается с тем, что: «Я заслужил(а) побои, я совершенно никчемный/ая» (ср.: Salter, 1995). Часто насильники запугивают жертву, внушая ей «злокачественные» идеи для того, чтобы избежать раскрытия своего преступления: «Если ты расскажешь об этом, я узнаю и накажу тебя».

Для пациентов с травматическими расстройствами характерны дорефлективные убеждения, центрированные вокруг аффекта (Epstein, 1991) и связанные с соответствующими системами действий. Например, некоторые диссоциативные части убеждены в том, что мир полон угроз, они сами являются слабыми и уязвимыми, а другие люди – опасными и бесполезными, поэтому единственно правильный выбор – все время прятаться и убегать (бегство). Другие диссоциативные части считают мир враждебным, себя эксплуатируемыми, а других несправедливыми и не заслуживающими доверия, поэтому их одолевает подозрительность, и они всегда готовы к внезапной контратаке (борьба). Наиболее яркими примерами проявления ригидности Я и систем действия служат травматические воспоминания. При повторном проживании травматических событий АЛ, как правило, фиксирована на действиях защитной системы и таких дорефлективных убеждениях, как «Я беспомощен», «Он задушит меня», «Я грязная».

Рефлективные тенденции к действию

Рефлективные тенденции к действию (рефлективные убеждения и действия – Janet, 1938) представляют собой символические социальные тенденции, в которых присутствует размышление (Janet, 1926a). На этом уровне происходит дальнейшее усложнение перцептивно-моторных циклов за счет внешнего и внутреннего диалога и обоснованных умозаключений. Мы формируем наше намерение исходя из размышления, которое может разворачиваться в форме внутреннего диалога или в контексте коммуникации с другими людьми, то есть мы формируем представление об определенных поведенческих актах в будущем, которое становится для нас примелемым. Затем мы облекаем эту идею в слова, критически исследуем ее («Реалистично ли надеяться на то, что я смогу помочь пациенту интегрировать данное травматическое воспоминание за один сеанс, остающийся до моего отпуска?»). На этом уровне поле сознания существенно расширяется, поскольку теперь мы можем синтезировать различные позиции (например, «Это недавно пришедшее воспоминание о насилии, пережитом в детстве, может быть точным»). Мы воспринимаем эти позиции как идеи или возможности, в соответствии с которыми мы можем, но не обязаны действовать, сохраняя, таким образом, степени свободы для изменения хода исполнения действия. Одним словом, мы больше думаем и руководствуемся результатами размышлений в нащих действиях.