И в то же время в Великобритании постепенно исчезают палисадники[361], уступая свое место парковке для автомобилей, в результате чего в каждом третьем цветнике перед домом сейчас вообще нет растений.

Сады, даже небольшие, – это широчайший спектр потенциальных мест обитания для всех видов дикой природы. По сути, они служат для нее своеобразным убежищем от истощенных сельских ландшафтов, с одной стороны, и суровых городских условий – с другой. Было установлено, что плотность птиц в городских садах[362] в шесть раз превышает среднюю по стране в целом, а большое разнообразие цветущих растений в них привлекает множество различных видов насекомых-опылителей. Заброшенные углы с грудами веток, гниющими листьями и пнями с мертвой древесиной – все это служит пристанищем для насекомых, таких как муравьи, мокрицы, жуки.

Почва, встречающаяся в большинстве садов, поддерживает здоровое разнообразие микробов, грибов, червей и всех других существ, для которых земля является средой обитания[363]. И напротив, почва на сельскохозяйственных землях, как правило, бедная и истощенная. Десятилетия промышленных методов ведения сельского хозяйства означают, что со времен Второй мировой войны более трети всего верхнего слоя почвы во всем мире было потеряно. Верхний слой почвы – драгоценный ресурс[364]; без него растения растут с трудом, и после его потери на восстановление уходит от 500 до 1000 лет. Деградация почвы вследствие недостаточного ухода[365] за ней стала проклятием шумеров. Древние римляне точно так же пренебрегали потребностями земли, и последовавшие из-за этого неурожаи, кроме всего прочего, способствовали падению их империи. В более поздние времена североамериканские прерии были уничтожены серией катастрофических пыльных бурь под названием «Пыльная чаша» в 1930-х годах. Та же ошибка повторяется и сейчас, только в гораздо большем масштабе.

Огромная и растущая проблема состояния планеты неизбежно порождает чувство беспомощности, то, что называют климатической печалью или «экологической меланхолией». В качестве реакции на это мы можем кинуться в крайности: минимизировать проблему и надеяться на лучшее – или поддаться отчаянию и впасть в ступор.

В любом случае потеря связи с землей как основным источником благости и добра имеет психологические последствия и может сделать трудным наслаждение природной красотой или ощущение благодарности за ее богатство. Наоми Кляйн описала, как после разлива нефти концерна BP в Мексиканском заливе она потеряла способность радоваться природе. «Чем прекраснее и поразительнее было переживание, – писала она, – тем больше я горевала о его неизбежной потере – как человек, неспособный полностью отдаться чувству любви, потому что он не может перестать воображать неизбежное горе»[366]. В ее представлении природу уже было невозможно восстановить: «Глядя на океанскую бухту на Солнечном побережье Британской Колумбии, место, где кипит жизнь, я вдруг представляла ее бесплодной». По ее словам, это было похоже на жизнь в постоянном «ожидании потери», что означало, что в своем состоянии меланхолии она была отрезана от той единственной вещи, которая могла бы ее исцелить.