Тем вечером Данн показала мне надпись, сделанную на розовом стикере в день встречи с Дороти, записку, с которой никогда не расстается: Действительно опасный случай. Я слышала о записке от Дубус, читала о ней в местных новостных заметках. И хотела увидеть ее своими глазами. Я не говорила Данн, но мысли о смерти Дороти преследовали и меня. Когда много лет назад я писала о ней для New Yorker, я покупала сэндвич на обед, парковалась на Грин Стрит у дома Дороти и ела, сидя в прокатном автомобиле. Я правда не знаю зачем. Тогда на той улице уже не осталось следов жизни и смерти Дороти. Просто тихая, мирная улица. Иногда мне казалось, что я чувствую запах моря. Выцветший детский велосипед стоял в траве как реквизит неизвестного спектакля. Краткий промежуток, когда – между интервью и исследованиями – я могла просто поразмышлять. Может быть, Дороти стала тенью прошлого и в моей жизни. Так часто мы, журналисты, пишем об историях живых людей, разговариваем с теми, кто творит перемены, пишет законы. С теми, кто жив и здоров. Но когда речь заходит о домашнем насилии, многие из нас, как мне кажется, на самом деле общаются с мертвыми.

Сидя в офисе Данн, я спросила ее, что бы она сказала Дороти сегодня, если бы женщина восстала из мертвых и зашла к ней в офис.

Данн начала отвечать; но что-то ее остановило, ее тело как будто внезапно ударилось о невидимую стену. Данн рванулась от стола к архивному шкафу, отвернувшись, чтобы я не видела ее лица. Я услышала несколько коротких резких выдохов, всхлип. «Меня никто никогда об этом не спрашивал», – сказала Данн.

Я не произнесла ни слова. Данн вернулась к столу, вытерла глаза. А потом посмотрела на меня и прошептала: «Я бы попросила у нее прощенья».

От автора

От автора

Последние месяцы моей работы над книгой «Без видимых повреждений» моя мачеха провела в хосписе. Летом 2015 года у нее был диагностирован колоректальный рак, в 2017 году ее не стало. За три недели до смерти мачехи, сидя у ее постели в доме, где она жила с моим отцом, я узнала, что для нее издевательства были нормой и в первом браке, и в родительском доме (это не было виной ее матери, воспитавшей ее после ухода отца). С моим отцом они были женаты тридцать восемь лет. На тот момент я занималась исследованиями домашнего насилия в США уже восемь лет. И я была потрясена до глубины души.

Многие годы мы не были близки, но в последнее время ситуация изменилась. Почему она никогда не рассказывала мне? Может быть, мне не удалось найти для этого достаточно безопасное пространство? У меня было так много вопросов, которые я, увы, не задала, она так мудро отстраняла их. Она не хотела говорить об этом, и, если честно, когда она наконец открылась мне, я знала о домашнем насилии больше, чем большинство людей. Те воспоминания, которыми она отказалась делиться, я вполне могла вообразить. Она знала, что умирает, и не хотела думать о темных главах своей жизни. Все мысли ее были с моим отцом, ей думалось о той боли, которую причинит нам ее уход, о том, что ей не суждено увидеть, как взрослеют внуки.