897 Эти образовательные банальности, похоже, сегодня целиком забыты. Подобное неведение выступает одной из главных причин ужасающего роста преступности среди несовершеннолетних. Поскольку никто не воспитывается на общих предписаниях, поскольку в почете особенности, молодой человек теряет всякое чувство авторитета и тем самым становится жертвой своего внутреннего хаоса недифференцированных ценностей. Развитие личности останавливается, он чувствует себя подавленным, лишенным индивидуальной сути. Вот почему, как ни парадоксально, малолетний правонарушитель изо всех сил пытается восстановить свои неотъемлемые права и даже пускается на преступления, чтобы силой отнять нечто, как будто безраздельно «свое». Это коллективный протест против уравнивающих банальностей так называемого научного мировоззрения и проистекающего из него разрушения инстинктивных и эмоциональных сил.

898 Духовно-нравственная ценность группы измеряется средней ценностью ее отдельных участников. Если те лишены ценности, никакой групповой идеал не поможет. Таким образом, групповой опыт неизменно возвращает нас к вопросу о ценности личности и ее развитии.

899 Соответственно, автор этих очерков обратила свое внимание на психические содержания индивидуумов в группе и на обсуждение этих содержаний с целью развития сознания. Своеобразный характер дискуссий такого рода – неспециалист часто находит их крайне загадочными – объясняется тем, что они носят не философский в общепринятом смысле, а психологический характер. Иными словами, они затрагивают аффекты, эмоции и ценности индивидуумов, а сам предмет обсуждения берется не из абстрактного мира понятий, а из повседневной жизни, из переживаний, мечтаний и фантазий отдельных людей. Обсуждение призвано упорядочить этот хаос разрозненных и непонятных подробностей, оно исследует их глубинные связи с человеческим разумом вообще и сознанием, насколько возможно, опираясь на понимание и на нынешние средства коммуникации. Эта терапевтическая деятельность, конечно, не является философией в обыденном смысле слова, хотя те, кто не знаком с психологическим материалом, постоянно допускают одну и ту же ошибку, смешивая чисто эмпирические и прагматические термины с философскими понятиями или принимая их за метафизические утверждения.

900 Для тех же, кто знаком с указанным материалом, эти очерки будут необычайно поучительными и полезными. Они поведают образованному обывателю многое из того, о чем мало что могут сказать ученые-специалисты. Они отвечают на вопросы, которые заботят наших современников гораздо сильнее, нежели те, на которые дает, как правило, ответы академический ученый. Хотя последнему, конечно, следовало бы в интересах научной объективности исключить из своей деятельности все чувственные ценности, в особенности все субъективные реакции и попытки проникнуть в соседние области знания, в которых он сам является дилетантом, психолог будет неправ, если не станет обращать внимание на эмоциональные связи и аналогии, составляющие сущность душевной жизни. Чтобы начертить внятный рисунок психических событий и многообразных связей между ними, он должен подчеркивать именно те стороны явлений, каковые обеспокоенный специалист стремится исключить из области своего исследования. Поэтому эмпирическая психология сложных явлений занимает особое положение в мире специалистов. Пока специалист, руководствуясь общими принципами, двигается ко все более точному пониманию мельчайших деталей, психолог-эмпирик должен исходить из очень ограниченной области знаний, в которой он сам является единственным специалистом: это область знаний о себе. Но и здесь ему будет чрезвычайно трудно избавиться от предубеждения, что он занимается некоей разновидностью «объективной психологии». При наличии неподдельного таланта в этом отношении он вскоре обнаружит, что его окружает множество других специалистов того же рода, каждый из которых имеет собственное мнение и, подобно ему самому, склонен рассматривать личные предубеждения как общезначимые психологические установки. Однако эмпирическое знание состоит из многочисленных индивидуальных наблюдений множества отдельных наблюдателей, которые предварительно убедились в тождестве своих методов наблюдения, а также в тождестве наблюдаемых объектов. Так как сложные психические явления поддаются поверке экспериментальными методами лишь в минимальной степени, мы должны полагаться на описания процедур и можем лишь пытаться их истолковать посредством дополнения и сравнения. Эта практика полностью противоположна поведению специалиста, который жаждет познать предмет изучения в его истинной сути и во всех подробностях, тогда как сравнительный психолог, желая понять будто бы иррациональные и якобы случайные факты, не должен уклоняться даже от самых очевидных и поверхностных аналогий, сколь бы произвольными те ни казались; эти аналогии служат мостками для психических ассоциаций. Философа, который не интересуется психологией, аналитик пугает тем, что прибегает, с философской точки зрения, к некоей «низшей» философии, а научного специалиста, незнакомого с психотерапевтическими проблемами, он раздражает неточностью и поверхностностью своих «фантастических» аналогий. Вправе ли мы тогда корить за суровость богословов, чьи воззрения аналитик кощунственно трактует как «утверждения» психики, то есть как психические продукты, низводя их на один уровень с положениями прочих религий и фактически заявляя, что они, все до единого, ошибочны?