920 Если правда, что мы самый отсталый, консервативный, упрямый, самодовольный, самодостаточный и грубый среди всех европейских народов, отсюда можно сделать вывод, что в Швейцарии любой европеец действительно чувствует себя как дома, находится в географическом и психологическом центре континента. Он как бы врастает в землю, становится равнодушным, самонадеянным, консервативным и отсталым – иными словами, показывает, что по-прежнему тесно связан с прошлым и занимает нейтральное положение между изменчивыми и противоречивыми устремлениями и мнениями других народов или функций. Для Швейцарии, полагаю, было бы и вправду неплохо стать центром притяжения Европы.
921 Ни в коем случае не хочу сказать, будто пытаюсь превратить наши национальные пороки в добродетели. Я вовсе не отрицаю уродливых сторон приземленности, однако принимаю последнюю как данность и лишь пытаюсь выяснить, какое значение она может иметь для Европы. Нам не нужно стыдиться себя как народа, тем паче что мы все равно не можем изменить наш характер. Только индивидуум способен изменить или улучшить себя, если сумеет преодолеть национальные предрассудки в ходе своего психического развития. Национальный характер запечатлевается в человеке как судьба, которую он не выбирал, – подобно красивому или безобразному телу. Не воля отдельных людей формирует судьбы народов, тут замешаны надличностные факторы, дух и земля, которые действуют таинственным образом в непостижимой тьме. Бесполезно нападать на народы или их восхвалять, поскольку никто не может изменить ни один народ. При этом «нация» (как и «государство») есть персонифицированное понятие, соответствующее в реальности лишь определенному оттенку индивидуальной психики. Нация не имеет собственной жизни отдельно от индивидуума и, следовательно, не является самоцелью. Это не что иное, как врожденный характер, который может оказаться недостатком или преимуществом – в лучшем случае это всего-навсего средство для достижения цели. Значит, во многих отношениях будет преимуществом с колыбели пропитываться, скажем, английским национальным характером. Тогда можно путешествовать по самым отдаленным странам и на вопрос: «Вы иностранец?» – гордо отвечать: «Нет, я англичанин» (как рассказывает Шмитц[581] в своей автобиографии). Этой блаженной самоуверенности можно позавидовать, но она как таковая не является достоинством.
922 Логически превращая нации в функции, Кайзерлинг разрушает их фиктивную субстанцию, пускай Европа и продолжает существовать как субстанциальное единство. Посредством такого подхода он ломает наши националистические ограничения: ответственность перед нацией легитимна лишь постольку, поскольку отвечает потребностям Европы в целом. Нация больше не может служить себе самой, она отныне способна развиваться только как одна из функций внутри функциональной системы. Выполняет ли нейтральная Швейцария с ее отсталой и земной природой какую-либо значимую функцию в европейской системе? Думаю, мы должны ответить на этот вопрос утвердительно. На политические и культурные вызовы откликаются и лозунгом «Прогресс и перемены!», и призывами стоять на месте и держаться стойко! В наши дни можно обоснованно усомниться в том, что положение Европы изменилось к лучшему после войны. Мнения, как известно, сильно разделились, и совсем недавно мы слышали стенания Шпенглера об упадке Запада[582]. Порою прогресс может завести не туда, а когда темп опасно нарастает, неподвижность может спасти жизнь. Нации тоже устают и жаждут политической и социальной стабильности: